Мне семьдесят, а я ещё живой...

Порою жизнь, как говорится не впопад,
Служить опасно Музам, Мельпоменам,
Любой писатель просто психопат
То пулю в лоб, а то ножом по венам.

И я пишу по мере мер и сил,
Аккордами тревожу души женщин,
Я не хотел, но снова полюбил,
Такую, что не больше и не меньше.

Завел простой и глупый разговор,
То был болтлив, а то совсем не внятен,
Она ответила с улыбкой мне в упор,
— «Ну хватит врат, Ты мне и так приятен».

Рука ее меня коснулась, невзначай
И про себя она поведала немного,
Что медсестра, что любит крепкий чай,
Но что работает в больнице неохотно.

Кого не вспомню, хоть Эдгара По,
Иль Кафку например с шизофренией,
Писали складно только все не ТО,
Как тот художник, что страдал палитрой синей.

Да, я о Врубеле, о Демоне его
И кто его определил в таланты?
У нас и школьники малюют ОГО…ГО…
Но ведь не вхожи в Лувры дилетанты.

Мы о писателях сегодня говорим
Но не находим трезвых и здоровых,
И пусть не меньше ихнего грешим,
Но нет не Пушкиных Не Достоевских новых.

В известный срок, как написал поэт,
Уходят неподдельные пророки,
Вот и Высоцкого уже в помине нет,
Остались памятники, записи и строки.

Я не ропщу на жалкий жребий свой,
Как Гоголь напишу и все сжигаю,
Мне СЕМЬДЕСЯТ, а я еще живой.
В историю никак не попадаю…
..........................................  (Ей эти мысли не понравились...)

Любовью оскорбить нельзя,
Но если чувство не взаимно,
То нам надеяться наивно,
Что с пешкой Мы пройдем в ферзя.

Коль нет в Нас должного ума,
И обхождения в поступках,
И меры в непристойных шутках
К Нам не придет любовь сама.

Но если сердце бьется в такт…
И нет в желаниях различий
Махнем на тонкости приличий
Любви нет МЕРЫ, ЭТО — ФАКТ!
***

В этом стихотворении Николая Осипова переплетается сразу несколько глубоких тем:

Судьба и внутренний конфликт творца. Лирический герой размышляет о непростой доле писателя: «Любой писатель просто психопат / То пулю в лоб, а то ножом по венам». Здесь звучит мотив мучительного служения искусству и эмоциональной нестабильности, без которой, по ощущению героя, не рождается настоящее творчество. К этому примыкает и отсылка к Гоголю, который сжигал свои тексты, — как знак беспощадной самокритики и экзистенциальной тревоги художника.
Поиск подлинного таланта и преемственности в культуре. Герой сравнивает великих (Пушкина, Достоевского, Высоцкого) и современных авторов, сетуя, что «нет не Пушкиных, не Достоевских новых». Вспоминаются и Врубель с его «Демоном», и Кафка, и Эдгар По — так выстраивается галерея творческих судеб, отмеченных страданием и гениальностью. Возникает вопрос: кто определяет, кто талантлив, а кто нет, и почему подлинное искусство редко совпадает с массовым признанием.
Любовь как сложное, противоречивое чувство. В стихотворении есть и бытовая сцена знакомства, и размышления о взаимности: «Но если чувство не взаимно, / То нам надеяться наивно». Любовь здесь показана не только как вдохновение, но и как риск быть непонятым, а также как сила, отменяющая условности: «Любви нет меры, это — факт».
Возраст и ощущение «невовлечённости» в большую историю. Строка «Мне семьдесят, а я ещё живой. / В историю никак не попадаю…» передаёт горькое чувство, когда жизнь прожита, но кажется, что не оставила заметного следа. Это не столько жалоба, сколько спокойное признание своего места — без пафоса и без отчаяния.
Повседневность рядом с вечными вопросами. В ткань размышлений органично вплетаются бытовые детали: медсестра, которая любит крепкий чай, неловкий разговор, случайное прикосновение. Так автор показывает, что высокие темы не существуют отдельно от обычной жизни — они рождаются из неё и в неё возвращаются.
Диалог с традицией и самоидентификация через имена. Упоминания конкретных писателей и художников — не просто отсылки, а способ выстроить личную шкалу ценностей. Герой как будто сверяет себя с ними, ищет опору и одновременно понимает, что его путь — другой.
***