Лавр Ухин и Вселенский умник

Беседы в трактире города Брака

Год от Рождества Христова — примерно тысяча четыреста какой-нибудь. Город Брак. Захудалый трактир «Последний гусь». За окном моросит дождь, в очаге потрескивают дрова. На столе — кувшин эля, краюха хлеба и подозрительно волосатая колбаса. За одним из столов расположились двое приятелей: Лавр Ухин и Вселенский Умник.
— Эх, здравствуй, Вселенский Умник! Покоритель обвисших ушей! Всё ходишь, бродишь да свистишь. Просвистел уже все уши старым дуралеям? Клянусь псом, хитрее тебя я не встречал никого на свете! Ах, прохвост!
— А-а-а, да это сам Лавр Ухин! Человек, чьё перо острее цирюльничьей бритвы, а язык способен разбудить даже покойника в церковном склепе! Что до обвисших ушей, любезный мой, то уверяю тебя: я их не покоряю, а исключительно просвещаю. Уши человеческие — врата мудрости, а если они обвисли, значит, хозяин слишком долго слушал проповеди приходского священника.
А хитрость моя, признаюсь, велика. Но всё же до твоей мне далеко. Ты ведь, говорят, однажды продал мельнику мешок муки, которого ещё не смололи, да получил задаток за будущий ветер! Садись, дружище, выпьем! Только колбасу не трогай: трактирщик уверяет, что она из свинины, а я подозреваю, что из бывшего трактирщика.
— Знавал ли ты Жозефину Жердь? Она весьма любвеобильна. Дарит, правда, всем вместе со своей любовью дурные болезни и перебывала, кажется, во всех трактирах. Но, клянусь Венерой, нет в любви её щедрее! Ха-ха-ха! Что на это скажешь? Знавал ли её? Её ласки полсу стоят в нашем старом дурацком городе Браке — городе всех колпачников и колокольных супостатов!
— Ах, Жозефина Жердь! Клянусь бородой святого Варфоломея, ты застал меня врасплох! Знал ли я её? Любезный Лавр, да я с нею знаком понаслышке, понасмотренности и, главное, понаслышке от аптекаря!
Говорят, она однажды зашла в трактир «Весёлый осёл», а наутро трое постояльцев заказали себе новые штаны, четверо — исповедника, а трактирщик — дезинфекцию всего заведения. Но не будь к ней слишком суров, друг мой! Венера одарила её щедростью, а Гиппократ, как видно, забыл вручить ей медицинскую книжку.
Однако скажи мне, Лавр: если её ласки стоят полсу, то сколько же стоит лечение? Неужели целый талер? Тогда, клянусь всеми святыми, дешевле было бы сразу жениться на аптекаре!
— Ну и байки ты чесать горазд! Треплешься, треплешься — всё не уймёшься, Вселенский Умник. Ты ведь сознайся: блудодей? Клянусь гипоталамусом святого Готфруа, ты чародей и книжник. Знавал ли Жака Чёрного Медведя? Клянусь Сорбонной, он такой же плут, как ты!
— Ах ты, старый лис из Брака! Вот уж кто умеет задавать вопросы, от которых даже у покойного епископа уши покраснели бы!
Блудодей ли я? Помилуй, Лавр! Я всего лишь книжник, изучавший труды Аристотеля, Платона и прочих мужей, которые, по слухам, тоже не всегда ночевали дома!
А Жак Чёрный Медведь! Ха-ха-ха! Да кто же не знает этого достойного разбойника? У него одна рука в чужом кошельке, другая — в чужой бочке, а третья, если верить трактирным слухам, вообще не его!
Однажды Жак явился ко мне и предложил купить у него медвежью шкуру. Я спросил: «А где же медведь?» Он ответил: «Медведь при мне, но шкуру я уже продал трём купцам!» Вот скажи мне, Лавр, разве это не достойный ученик нашей славной Сорбонны? Только там учат продавать то, чего ещё не существует!
Но между нами, дружище, Жак всё-таки честнее меня. Он хотя бы не притворяется мудрецом!
— Ну что, плюнем друг другу под ноги да разойдёмся? Хватит нам уже языками трепать? Знаю, ты плясун. Любишь пляску святого Вита? У тебя, клянусь Иеронимом, всегда всё шито-крыто. Да поможет нам святая Агриппина: в собственном сыне не узнать чужого сына! Ха-ха-ха!
— Плюнуть под ноги? Да ты что, любезный Лавр! Неужто желаешь, чтобы мы расстались, как два бродячих пса после драки за селёдку?
А пляска святого Вита... Хе-хе! Был я однажды на таком празднике. Выпил три кружки эля, пустился в пляс да так закружился, что наутро проснулся в монастыре, облачённый в рясу, с чужой курицей под мышкой и с титулом почётного настоятеля!
А насчёт святой Агриппины... Тут ты меня совсем запутал! Если в собственном сыне не узнать чужого, то что же тогда говорить о тесте? У меня, клянусь мощами святого Панкратия, трижды меняли тёщу, а я всё никак не заметил!
Нет, Лавр, не разойдёмся! Закажем ещё кувшин. Ведь у нас с тобой разговор только начался. А если трактирщик выставит нас за дверь, продолжим беседу в конюшне. Там лошади, по крайней мере, умеют слушать и не перебивают.
— Тогда нам остаётся прославить святую мышь, раз вся святость у нас поиссякла. Обнимемся, что ли, Вселенский Умник?
Говорят, что прево города Брака, Флюитин Ослоликий, к Пятидесятнице готовит поход. Пойдём молотить гельветов! Все они пьяные рожи. Отлупим их, отдубасим да снимем с них одёжи. Пойдёшь ли?
— Обнимемся, Лавр! И да простит нас святая мышь, ибо она, похоже, единственная в этом трактире сохранила чистоту помыслов!
*Умник обнял Лавра, но тут же отпрянул, понюхав его камзол.*
— Матерь Божия! Да ты пропах чесноком, конским потом и Жозефиной Жердь! Ну да ладно, дружба дороже обоняния!
А насчёт похода Флюитина Ослоликого... Ха-ха! Клянусь последней пуговицей на сутане епископа, я согласен! Но есть одно условие.
Гельветов я готов молотить, однако прежде надобно выяснить, сколько у них вина, сколько сыра и сколько свободных лошадей. Ибо воевать ради славы — занятие для молодых дураков, а воевать ради хорошего ужина — дело государственного значения!
Только вот беда, любезный мой: я слыхал, что гельветы весьма искусны в арбалетном деле. А я, признаться, куда искуснее в бегстве. Зато могу составить превосходный план отступления!
И ещё, Лавр! Если нас схватят, ты будешь говорить, что я твой духовник, а я скажу, что ты мой сумасшедший прихожанин. Авось не повесят обоих!
Ну что, дружище, за Флюитина Ослоликого, за святую мышь и за нашу бессмертную глупость!
— В этом чёртовом трактире кормят всякой мерзостью! Тут царят совершенно невозможные, жутко зловонные ветра. Пойдём на воздух, великий Умник: не продохнуть от этих забулдыг! Да поможет нам вольный ветер — он свежее, чем ветры трактира!
— О, Лавр! Наконец-то ты произнёс слова истинного мудреца! Я уж думал, что нас здесь отравят прежде, чем мы успеем совершить хоть один подвиг!
*Умник подхватил колпак, сунул в карман недоеденную куриную ножку и направился к выходу.*
— Клянусь всеми святыми угодниками, здесь не трактир, а филиал преисподней! У Люцифера, должно быть, кухня чище, а воздух ароматнее!
*Они вышли на улицу. Ночной ветерок шевелил вывески, где-то кричал осёл, а над городом Браком возвышалась колокольня.*
— Ах, благодать! Какой воздух! Какое наслаждение! Даже городская канава пахнет здесь благороднее, чем наш трактир!
Послушай, Лавр, а ведь я вспомнил одну историю. В прошлом году прево Флюитин Ослоликий издал указ: всякому горожанину, испортившему воздух в общественном месте, надлежит выплатить штраф в три гроша.
Так вот, трактирщик наш задолжал казне уже столько, что мог бы купить половину Швейцарии!
Ну что, приятель, куда теперь? К мосту, к собору или сразу в аптеку? Ибо после здешнего ужина мне кажется, что мои внутренности объявили независимость от Священной Римской империи!
*И ветер унёс их последние приличия в сторону городской ратуши.*

Так закончилась одна из бесед Лавра Ухина и Вселенского Умника в городе Браке. Трактир остался позади, колокола продолжали звонить, а ветер, вольный и свежий, разносил по улицам последние отголоски их весёлой брани.