Варда. Глава первая
Пролог. Сказание о Белой скале
Из песни, которую в северных пределах поют шёпотом и только зимой
Прежде нежели люди научились считать годы и прежде нежели первая река проточила себе русло к морю, мир лежал безымянный, ибо некому было наречь его. Ветры ходили над ним, не зная, откуда дуют, и звёзды отражались в его водах, не ведая, что на них смотрят.
И пришли в него Двое из-за предела, которого не достигает взор, по дороге, которой нет ни на одной карте; говорят, что дорога эта свернулась за ними, как свиток. Братьями они были по началу своему, крови же в них не было вовсе. Старший был подобен льду на вершинах, ясному и долгому, младший походил на огонь, что спит в сердце камня. Младшему имя было Уарда. Имени старшего не сохранила ни одна песня, и говорят, будто он сам взял его назад.
Долго странствовали они по безымянной земле. Где ступал старший, там вставали горы; где проходил младший, там из гор выходили родники. Когда же взошли они наконец на Белую скалу, выше которой в мире было одно лишь небо, и окинули взором леса, степи и воды от края до края, младший произнёс слово, и слово это было Варда. Мир услышал своё имя и с того часа стал помнить себя.
Тогда у подножия Белой скалы открылся источник, и вода его была памятью мира. Испивший из него увидел бы всё, что было, без прикрас и без лжи, от первого ветра до последнего снега. Ничего не было в Варде драгоценнее этой воды и ничего опаснее, ибо правда, явленная разом, ослепляет, как солнце, когда смотришь на него в упор.
И сказал Уарда: «Отдадим её людям, когда придут люди. Пусть видят сами и сами решают, чему верить». Старший же отвечал ему: «Они не вынесут. Правда без меры обратится для них пожаром. Сокроем источник, и пусть каждый добывает свою правду по капле, как добывают воду в степи». Ни злобы, ни корысти не было в их споре, и оттого не было ему конца.
Меж тем пришли люди: из степей и из-за моря, с юга, где солнце стоит высоко, и с севера, где оно не встаёт вовсе. Они рубили леса и ставили города, слагали песни и записывали законы, и Варда, дотоле безмолвная, наполнилась их голосами. Нашлись среди людей и такие, что прежде прочих проведали о споре братьев и рассудили его по-своему. Кто владеет памятью, говорили они, тот владеет и всем остальным, потому что человек, не помнящий своего вчера, примет любое завтра, какое ему укажут. И замыслили они подменить источник, дав людям вместо правды страх, ибо страх утоляет жажду скорее воды и не оставляет вопросов.
Имена свои они вытравили из всех летописей, дабы никто не мог их проклясть, и с тех пор их зовут Теми, чьё имя неизведанно. Слуг своих они облекли в шлемы с надписью «Страх во имя Гнева». Слуги эти ходят по Варде доныне, и там, где они проходят, горят книги, уводят людей и песни умолкают на полуслове.
Уарда восстал против них, но остался один, ибо брат отвратил от него лицо. Безымянные не могли убить того, кто не был рождён, и потому сковали его в Обители, на самом дне мира, где он слышит всё, что творится наверху, и ничего не в силах изменить. Старший же с той поры бродит по пределам Варды, и никому не ведомо, жалеет ли он о своём молчании.
Однако прежде чем сомкнулись цепи, Уарда сказал последнее слово, и оно стало пророчеством. Придёт Вестник, сказал он, и по пятам за ним пойдёт небытие; придёт и та, что слышит, и в её руках будет выбор, открыть ли источник или сокрыть его навеки. Ни один из братьев не будет знать, к кому из них она склонится.
Так поётся в северных пределах, шёпотом и только зимой, когда снег заметает дороги и Слуги Страха не ходят по лесам. А родник у подножия Белой скалы бьёт и поныне. Вода его не замерзает даже в самые лютые морозы, и мало кто из пьющих её знает, что пьёт.
Глава первая. Огонь в овраге
I
Есть в северных пределах Варды края, о которых не помнят ни летописи, ни песни. То ли летописцы туда не доходили, то ли песни, однажды сложенные, были потом кем-то тщательно и терпеливо забыты. На сотни лиг тянутся там хвойные леса, тёмные и сомкнутые, как ратный строй, и лишь изредка, в глубоких падях, куда не заглядывает ветер, ютятся деревни в два или три десятка дворов. С остальным миром их связывает одна-единственная тропа, да и та к зиме зарастает снегом, как если бы сама земля не желала, чтобы о живущих здесь знали. В одной из таких падей, на отшибе, в двух лигах от последней избы, стоял дом волхва.
Отец умер в начале листопада, когда берёзы на опушке уже стояли голые, а лиственницы ещё горели последним медным огнём. Снег лёг лишь через три недели после похорон. Глядя, как он ровно и неторопливо укрывает свежий холм у края леса, Тэль подумала, что земля, должно быть, всегда так поступает: дожидается, пока в неё положат мёртвых, и только тогда натягивает над ними своё белое покрывало, как мать над уснувшим ребёнком.
С тех пор дом сделался теснее, хотя вещей в нём не прибавилось ни одной. Пучки трав, развешанные отцовской рукой под низким потолком, полынь, чабрец, зверобой и горькая пижма, сохли и осыпались на пол серой пылью. Никто их больше не снимал, потому что снять их значило бы признать, что повесивший их уже не вернётся. Посох его, отполированный ладонью до тёмного блеска, стоял у двери на прежнем месте, и казалось, что хозяин вышел на минуту и сейчас войдёт, стряхивая с плеч снег. На полке над лавкой лежали перевязанные бечёвкой тетради в потёртых кожаных переплётах, исписанные мелкой убористой вязью чужого языка. Над ними отец просиживал долгие осенние вечера, когда дождь стучал в ставни, и на все расспросы о них отвечал одной усмешкой. Тэсс не позволял их трогать. Сам он тоже их не открывал и только раз в несколько дней, проходя мимо, проводил по ним ладонью, бережно и рассеянно, как гладят спящую собаку, которую не хотят будить.
В ту ночь Тэль не спала. Поджав ноги, она сидела у остывающей печи и вертела в пальцах деревянную фигурку, последнее, что отец успел вырезать и вложить ей в руки. Зверь был сработан наскоро и неровно, как если бы резчик торопился и боялся не успеть. У него была длинная гибкая шея, сложенные за спиною крылья и голова, в которой угадывалось что-то от птицы, что-то от змеи и ещё нечто третье, чему в здешних лесах не было имени. Отец сказал ей тогда: «Узнаешь, когда увидишь». Он сжимал её пальцы своими, сухими и горячими от болезни, и больше не прибавил ни слова, сколько она ни просила.
Первыми залаяли собаки у старосты, сначала одна, хрипло и неуверенно, потом все разом, и так же разом смолкли, точно чья-то огромная рука в одно мгновение сомкнулась на всех их глотках.
Тэль поднялась, подошла к окну и отодвинула ставень на ширину пальца. Над падью стояла низкая луна, большая и тусклая, с тем ржавым отливом, какой бывает у неё в самые лютые морозы. В её свете вся деревня с приземистыми избами, колодезным журавлём и чёрными плетнями, похожими на рёбра, лежала внизу как на ладони. По единственной улице со стороны леса тянулась вереница всадников. Ехали они не спеша и молча, конь за конём, и снег под копытами не хрустел, как хрустит он под санями, но глухо и протяжно стонал, жалуясь кому-то на непрошеную тяжесть. У крайней избы передний всадник поднял к губам рог. Низкий тягучий звук пошёл по оврагу, ударился о стену сосен, отразился от неё и долго ещё бродил между стволами, не находя выхода.
— Тэсс, — негромко позвала она, не оборачиваясь.
Он уже стоял за её спиной, одетый и подпоясанный, с охотничьим ножом у бедра. Он всегда просыпался прежде, чем его звали, и Тэль с детства привыкла думать, что брат её никогда по-настоящему не спит, а лишь лежит с закрытыми глазами и слушает.
— Степняки, — сказал он, глядя поверх её головы. — Только кто им дорогу показал? Сюда тропы никто чужой не знает.
У избы старосты, будто в ответ, вспыхнул огонь, и тотчас закричала женщина, пронзительно и на одной ноте. Крик её оборвался так внезапно, что наступившая следом тишина показалась страшнее его. Из дворов выбегали люди, полуодетые, босые, с детьми на руках, и всадники, не обнажая сабель, теснили их конями, сбивали в кучу и гнали к колодцу, как гонят по осени стадо. Никто из них не спешился у амбаров и не тронул скотины в хлевах. Тэль заметила это, и это испугало её сильнее огня: степняк берёт и добро, и полон, а эти пришли за одними людьми.
Тогда она увидела того, кто ехал позади всех. Конь под ним был вороной, высокий, без единой бляхи на сбруе, и сам он сидел в седле прямо и неподвижно, как сидят люди, привыкшие к тому, что им повинуются. Голову его скрывал тёмный шлем, закрывавший лицо до самых губ, и по шлему, перехватывая отблески разгоравшегося пожара, бежала узкая полоса чеканных знаков. Он не глядел ни на огонь, ни на людей у колодца, как будто всё это его не касалось. Он лишь поднял руку в перчатке, и трое всадников, отделившись от прочих, повернули коней к краю деревни, туда, где у самой опушки темнел дом волхва.
— За нами, — сказал Тэсс. — Через заднее окно, в лес. Скорее.
— Тетради.
— Тэль!
Но она была уже у полки. Отец писал эти тетради двадцать лет, а может быть, и дольше. Что в них, она не знала, как не знал этого никто на свете, кроме него. Однако в эту минуту ей стало ясно, холодно и отчётливо ясно, как бывает ясно во сне, что пришли сюда за кожаными переплётами и мелкой вязью чужого языка, а вовсе не за ней, не за Тэссом и не за жалким добром их деревни. Она схватила верхнюю тетрадь, самую тонкую, сунула её за пазуху и потянулась за второй.
Дверь распахнулась от удара. В сени ворвался холод, и вслед за ним, пригнувшись под низкой притолокой, вошёл человек в шлеме.
Он был молод. Она поняла это не по лицу, которого не видела, а по рукам, снявшим перчатку: худым, без колец, с длинными пальцами, какие бывают у писцов и музыкантов и редко встречаются у воинов. Свеча на окне выхватила из полутьмы подбородок и тонкий, плотно сжатый рот, а в узкой прорези шлема серую полоску глаз. Он смотрел на неё, она смотрела на него, и ни один не двигался. Время остановилось в этой тесной горнице, пахнущей травами и воском, меж тем как за стеной оно шло своим чередом: фыркали кони, звякала сбруя, кто-то из степняков громко и бессмысленно засмеялся.
Он перевёл взгляд на полку, на тетради, потом снова на её лицо и затем ниже, туда, где под тонкой рубахой предательски топорщился угол переплёта.
Тэль ждала, что он закричит. Он молчал.
Наконец он бросил через плечо короткое слово на чужом гортанном языке, каким говорят «пусто» или «никого здесь», и прибавил тише, уже ей одной, по-здешнему, с непривычным выговором:
— Уходи.
Он снял с окна свечу, повертел её в пальцах, словно раздумывая, и поднёс к сухим травам под потолком.
Травы занялись сразу, с тихим, почти ласковым треском, и горницу наполнил густой запах полыни и чабреца. Тем самым запахом она бывала полна в долгие вечера, когда отец ещё сидел у этого окна над своими тетрадями, и Тэль на мгновение почудилось, что ничего не случилось и не случится никогда. Она попятилась. Тэсс схватил её за руку и потащил к окну. Оглянувшись с подоконника, она в последний раз увидела человека в шлеме. Он стоял посреди огня, неподвижный и прямой, и бросал в пламя отцовские тетради, одну за другой, не раскрыв ни одной.
II
Они шли лесом до самого рассвета. Тэсс вёл её глухими, одному ему ведомыми местами, где снег под елями был плотнее и держал ногу, и ступал так, чтобы она шла за ним след в след; со стороны могло показаться, что лесом прошёл один человек. Тэль не спрашивала, куда они идут. Она смотрела ему в спину, на широкие, чуть сутулые плечи, и считала шаги до ста, потом снова до ста, сбивалась и начинала сызнова, потому что, пока она считала, думать было не нужно.
Лишь однажды она оглянулась. Далеко позади, над чёрными зубцами сосен, стояло рыжее зарево, низкое и ровное, как над кузней в ночную работу, и небо над ним было грязно-бурым, точно закопчённым.
— Не смотри, — сказал Тэсс, не оборачиваясь.
— Там все наши.
— Знаю.
— Их не убили, Тэсс. Их увели. Зачем?
Он не ответил. Остановился, прислушался к лесу, склонив голову набок, как это делал отец, и пошёл дальше. Много позже, когда ели поредели и под ногами вместо мягкого снега заскрежетал камень, он заговорил, по-прежнему не оглядываясь:
— Он тебя видел. Тот, в шлеме.
— Видел.
— И отпустил.
— Да.
Тэсс долго молчал, и Тэль решила уже, что он ничего больше не скажет.
— Отец говорил, — произнёс он наконец, — что у врага, который отпускает, долг длиннее, чем у того, кто убивает. Убийца берёт своё сразу, а этот придёт за ним после. Не верь ему.
Тэль ничего не ответила и только тронула тетрадь под рубахой. Переплёт согрелся от её тела и сделался тёплым, почти живым, как если бы под кожей его билось что-то своё.
К рассвету они вышли к Белой скале. Отец однажды водил их сюда, когда Тэль было десять лет, и, положив ладонь на холодный камень, сказал, что скала эта старше людей, старше их богов и старше того языка, на котором люди называют своих богов. Одиноко и отвесно поднималась она из нагорья, как огромная кость, проступившая сквозь кожу земли, и пологие горы вокруг казались рядом с нею игрушечными. Вершина её уходила в низкие тяжёлые тучи и, по словам отца, не показывалась никогда; Тэль ему верила. Бледная луна, клонясь к закату, легла на её склон, и белая порода едва заметно порозовела, точно под каменной кожей прошла кровь.
У самого подножия из расселины бил родник. Вода выходила из камня с тихим упрямым звуком, повторяя одно и то же слово, которого никто не мог расслышать, и бежала по снегу тёмной извилистой лентой, не замерзая, хотя мороз стоял такой, что слипались ресницы. Тэсс опустился на колени и стал наполнять флягу. Тэль присела рядом на камень, потому что ноги её больше не держали. Она смотрела, как вода переливается через горлышко и как дробится в ней бледный лунный свет, и думала, что отец, верно, пил отсюда в молодости, если только он когда-нибудь был молод. Ещё она думала о том, что прожила с ним двенадцать лет и не знает о нём почти ничего: ни где он родился, ни как звали его мать, ни на каком языке он видел сны.
Рог прозвучал так близко, что отозвался у Тэль в груди.
Тэсс выпрямился, не выпуская фляги. Из-за гряды вниз по пологому склону шли пятеро. Кони неслись во весь опор, вытянув шеи, и снег вставал за ними белым клубящимся дымом, сквозь который тускло блестели шлемы. Всадника на вороном среди них не было. Тэль отметила это прежде всего остального и сама не поняла, отчего именно эта мысль пришла к ней первой и отчего от неё сделалось разом и легче, и горше.
— Беги, — сказал Тэсс.
— Нет.
— Тэль. — Он взял её за плечи, и она увидела совсем близко его лицо, бледное до синевы, с упрямой отцовской складкой у рта, которой прежде она у него не замечала. — Одну тебя не догонят. Ты лёгкая, а метель заметёт следы. Я их задержу.
— Ты не сможешь. Их пятеро, а у тебя нож.
— Значит, задержу ненадолго. — Он попытался улыбнуться, и улыбка вышла кривой. — Беги, названая сестра. И помни, что отец завещал.
Она помнила. Слова «да не омоются кровью невинных твои руки» отец сказал Тэссу в последний свой вечер, глядя на него странным, нездешним взглядом. Теперь руки Тэсса вынимали из ножен нож, и в этом не было ни правды, ни лжи, была одна неизбежность.
Он обнял её коротко и крепко, как обнимают перед дальней дорогой, когда не знают, суждена ли встреча, и толкнул в сторону леса. И она побежала.
III
Ветер бил ей в лицо, колол глаза сухой снежной крупой и забивал дыхание. Ноги вязли по колено, и каждый шаг приходилось вырывать из снега, как вырывают ногу из речного ила. Тэль не знала, куда бежит, и не думала об этом. Она бежала прочь от рога, от конского храпа, от того, что совершалось сейчас у родника и о чём она запрещала себе думать. Она не оглядывалась, потому что знала про себя: стоит оглянуться, и она вернётся.
Небо ещё не светлело. Метель, поднявшаяся как будто нарочно, шла от самой земли, кружила и застилала всё вокруг, и скоро уже нельзя было различить, где кончается снег и начинается воздух, где верх и где низ. Весь мир обратился в одну белую воющую пустоту, в которой не было ни дорог, ни сторон света, ни времени. Тэль упала, поднялась и снова упала. Тетрадь за пазухой давила на рёбра, и ей пришло в голову, тупо и без всякого чувства, что если бросить её здесь, в снегу, то бежать станет легче. Она не бросила.
Человек вышел из метели прямо перед ней, так внезапно, будто метель сама соткала его из себя.
Он был высок, на полголовы выше Тэсса, в тёмном дорожном плаще, который задубел от мороза и стоял на нём колом, как кора. Над правым плечом его поднималась длинная, обмотанная потемневшей кожей рукоять двуручного меча. Широкоскулое лицо потемнело от солнца, какого не бывает в здешних краях, и Тэль вспомнила людей юга, о которых рассказывал отец. В чёрных волосах, выбившихся из-под капюшона, белела ранняя, не по годам, седина. Он остановился в трёх шагах и посмотрел на неё тёмно-синими, почти чёрными глазами так, как смотрят люди, которым уже всё известно: и откуда она бежит, и от кого, и что осталось у неё за спиной.
Тэль хотела крикнуть ему, что там брат, что их пятеро, что надо торопиться и что ещё можно успеть. Язык не повернулся во рту, как не поворачивается он во сне, когда кричишь изо всех сил и не можешь издать ни звука.
Но он и не ждал от неё слов. Взгляд его ушёл через её плечо туда, откуда, уже слабее, снова донёсся рог, и человек двинулся мимо неё широким быстрым шагом, ни разу не обернувшись. Метель не успевала заметать его следов.
Тэль смотрела ему вслед, пока он не растворился в белой мгле. Потом она опустилась на колени, чтобы только перевести дух, одну минуту, не больше. Снег под щекой оказался неожиданно тёплым и мягким, ветер вдруг стих, точно кто-то затворил за ним дверь, и в наступившей тишине, очень далеко, на самом краю слуха, её позвали по имени. Звал её не Тэсс и не отец. Голос был незнакомый, глубокий и древний, как скала у родника, и не было в нём ни жалости, ни угрозы.
«Открой глаза, дитя».
Она закрыла их.
Свидетельство о публикации №126110309115