Собрание чудес

     В тот жаркий июньский день солнце стояло так высоко, словно расписной купол Софийского собора, и воздух был густым, как мёд, настоянный на лечебных травах и речной прохладе. В тени высокой липы, на крыльце деревянного дома, стояла фигурная ваза с родниковой прозрачной водой. В неё ещё утром был поставлен яркий разноцветный букет, собранный на рассвете: розовая космея, похожая на облачко, алый мак с бархатными лепестками, солнечные бархатцы и синие звенящие колокольчики, в которых, казалось, звенит само небо. На край вазы неожиданно прилетела отдохнуть и полюбоваться букетом яркая бабочка-махаон. Её крылья — как два лоскута парчи, вышитых золотом и чёрными кружевами, — дрожали, словно она боялась нарушить звенящую тишину. Бабочка медленно и нежно перебирала лапками, касаясь лепестков цветов, и в этом движении было столько грации, будто сама душа лета спустилась к цветам. И вдруг на карандаш, забытый на крыльце хозяйкой дома, прилетел важный щегол. Его оперение вспыхнуло на солнце ещё ярче: красная шапочка — как капелька радуги на небе, жёлтые полосы — как солнечные блики на реке Волхов, а чёрные и белые перья — словно письмена древних новгородских летописей. Молодая птичка, осмотревшись вокруг, склонила головку, рассматривая бабочку, и в её глазках отразился весь мир — и небо, и цветы, и сама хозяйка редкого по красоте букета.
  Юная девушка с золотыми кудряшками только что подошла неслышно к родному дому. Она стояла у калитки, вдыхая густой аромат иван-чая, зверобоя и душицы, что тянулся с лугов, раскинувшихся за бескрайним огородом. В этом запахе было всё её детство: босые ноги по душистой медвяной росе, утренние туманы над полноводной рекой, звонкое эхо в сосновом бору. Память, как лёгкая паутинка, унесла её на несколько лет назад — туда, где лесная тропинка петляла между мшистых валунов, а благовонный воздух был пропитан терпкой свежестью папоротника, высоких зарослей бессмертника, белоснежных ромашек, красного клевера, золотых одуванчиков и лютиков. Иногда она испытывала чувство затерянности, где ветер осторожно шумел над огромным миром листвы и сочного разнотравья. И эту затерянность она ощущала как блаженство и огромное счастье. Вдруг она вспомнила тот день, когда, забыв обо всём, ушла на прогулке в глубокую чащу. Солнце тогда играло золотыми зайчиками на стволах вековых елей, а под ногами пружинила мягкая хвоя. И внезапно, совсем рядом, хрустнула ветка. Девушка замерла, прижавшись к шершавой коре старой берёзы. Из-за кустов орешника показался огромный лесной олень. Его рога были как корона, вырезанная из светлого дерева, а глаза — тёмные, глубокие, в них отражалась вся мудрость новгородского леса. Он смотрел на неё гордо, не боясь, словно узнавал родную душу, а потом медленно, почти бесшумно, растворился в зелёной свежей полумгле. Воспоминание согрело её, как тёплые объятия любимой бабули. Девушка улыбнулась, возвращаясь в настоящее. В этот миг всё замерло. Слышен был только несмолкаемый тягучий звон цикад, да где-то в траве деловито гудели шмели, собирая нектар с липы у дома. Бабочка, словно испуганная птица, вспорхнула и закружилась над цветами, а щегол, встрепенувшись, сорвался с карандаша и растворился высоко в синеве. Загорелая девушка улыбнулась шире: ей показалось, что на мгновение она увидела чудо — как в простом букете, бабочке и птичке соединились все краски новгородского лета, вся его тихая, но глубокая радость. Игривый лёгкий ветерок качнул ветви липы, и на страницу её раскрытой книги упал лепесток — как знак, что лето ещё не закончилось, и впереди много светлых дней, пахнущих мёдом и травами. И вот тогда она подумала, что вот так же, как опадают цветки липы, сыплются на людей счастливые сны и волшебные сказки.


 *Картина «Букет цветов, бабочка и птичка», русский художник
Фёдор Петрович Толстой, 1820 г., Государственная Третьяковская галерея, Москва.


Рецензии