Под прямым углом к восхождению

С первого же пролёта она бросила свой огонь вверх — на три марша, на четыре, — и пошла на его свет, как идут на выкуп.
Лестница завинчивалась вокруг башни; башня — вокруг лестницы. Что здесь несущее, что несомое — она перестала различать ещё до первых врат. Навстречу, вниз, шли женщины — семь, а может, семьдесят, — и каждая была одета в неё: в её имя, распахнутое, как накидка; в её сны, надетые, как обувь; в её завтра, прижатое к груди, как тёплый хлеб. Они не глядели на неё. Им полагалось спускаться.
Правило дороги было простое: у каждых врат — плата. Платишь тем, во что одета. Слова для врат ей никто не давал: их подсказывала сама лестница, ступень называла ступени, и каждое слово, едва прозвучав, делалось собственностью врат. Так устроен этот путь.
Первые врата — белые, низкие, медленные, как суббота, — приняли имя. Лестница подсказала слово; она произнесла слово; ждущая у врат спускающаяся протянула руки. Имя сошло с неё, как сходит с плеч шаль. Женщина накинула имя на себя и пошла вниз; ещё не дошла она до нижнего марша, а её уже кто-то окликнул — и она отозвалась.
Вторые врата — чёрные, оловянно-мягкие — взяли сон со всеми его зверями. Спящую женщину повели вниз его звери, бережно, как ведут слепую. С тех пор героиня этой дороги не спит; всё, что рассказано дальше, рассказано из бодрствования, а бодрствование на лестнице — особое: в нём предметы просвечивают насквозь своими уставами.
Третий марш был пурпурный, медный, и на нём, поперёк ступеней, стоял бык.
Он дышал в четыре стороны света; хребет его темнел выше её головы. По уставу дороги быка полагалось зарезать: так выкупается весна, так платится солнцу пошлина. У третьих врат ждала третья спускающаяся, и плата была — гнев. Она отдала гнев. И с отданным гневом отдала — сама того не выбирая — и жертву: резать стало нечем. Рука осталась рукой; ярость ушла вниз, качаясь на других плечах. Бык глядел на неё. Потом он лёг. Она перешагнула через него, как перешагивают через спящую собаку, — а на следующем марше оглянулась: бык поднялся и пошёл следом, ступая мягко, как звезда по своему кругу.
Четвёртые врата — синие, железные — взяли дороже всех. Память о человеке осталась при ней. Сошло лицо. Женщина, принявшая плату, понесла его вниз, и на лестничном повороте обернулась — один раз — и глядела на неё его лицом. Вот от этого оборота внутри неё оборвалось что-то. Она стояла и молчала, и лестница терпеливо ждала, качаясь, как ждут только сооружения и звери.
Пятые врата — оранжевые, сплавленные из разнородного, как утро ярмарочного дня, — взяли речь. Последнее слово прозвучало в её исполнении и ушло вниз, болтая на всех лестничных площадках. С тех пор она нема. Всё, что здесь говорится от её имени, говорится словами, которых у неё больше нет; принимай это как приходится.
Ночь между тем смывала цвета маршей по очереди: белое, чёрное, пурпурное — всё становилось единым. В этом едином, подсказывали ступени, и скрыт обман лестницы: семь цветов — семь ступеней, а мрак один. Она шла на ощупь, считая перила.
Шестые врата — серебряные, лунные — взяли завтра. Показалось — дёшево: завтра ведь ещё не наступило, его как бы и нет. Женщина прижала плату к груди, как добычу, и понесла вниз. А ей осталось сегодня — просторное сегодня; в нём она и поднималась всё остальное восхождение, и каждый шаг в нём был первым.
Седьмые врата были золотые.
За ними кончался устав дороги, кончалась неделя, кончалось семь. Ждала последняя из спускающихся; плата была — тень.
— Отдавай, — сказала женщина её голосом.
Она отдала тень. Женщина завернулась в неё, как в мантию, и пошла вниз, уже отбрасывая её на ступени. Все семеро теперь спускались под нею, одетые в неё всю: имя, сон, гнев, лицо, речь, завтра, тень. Лестница под ними чуть светилась, как светится стоянка после богатого каравана. Говорят, внизу, у подножия, из таких одетых в не свое набирают провожатых для новых восходящих. Говорят — и не верится.
Где-то над седьмым маршем заседало семеро — заседают всегда — и выносили её судьбу. Выносить было нечего: судьба требует душу, а душа стояла перед золотыми вратами раздетая до приговора, безымянная, без завтрашнего дня, и собрание трудилось над нею, как трудятся над призраком, — старательно и вслепую.
За золотыми вратами оказалась горница — верхняя, брачная. Кто-то стелил там ложе из света; стены дышали, как невеста.
— Останься, — сказала горница, и голос у неё был шёлковый. — Вершина — это ложе. Здесь выходят замуж за светило; здесь каждую ночь совершается соитие светил, и не хватает только третьей.
Она не ответила: отвечать ей было нечем и некому. А выше горницы — она увидела это лишь потому, что тень её больше не падала на стены. Восьмые врата. Без металла, без цвета, без платы: стык во мраке, тонкий, как решимость.
Что за восьмой дверью — не расскажу: она её не открывала.
Вместо этого она сделала вот что. Она повернулась к быку, стоявшему за нею; его дыхание шевелило ей волосы. Она вскарабкалась ему на хребет — нагая, немая, безымянная, без завтрашнего дня, — и сказала ему на ухо слово. Откуда слово, если речь сдана? А вот: сочинила. Тут же, наверху, новое, никому не данное в уплату, первое после речи.
Бык встал и повернулся. И шагнул с лестницы — в сторону, под прямым углом к восхождению, — во мрак, густо облепленный звёздами.
Лестница та стоит и доселе; и по ней ещё идут — вверх за платой, вниз с платой, — и верхняя горница ждёт третьей, и собрание заседает. А по кольцу звериного года ходит бык, и на быке — женщина, в которой ничего не осталось, кроме одного сочинённого слова. Иногда, в безлунье, бык останавливается над миром, и женщина роняет вниз искру.
Искра та падает до сих пор.