Бескровные. Глава 5

Бескровные

Глава 5

Деревья осеннего лесопарка сбрасывали багряную чадру, усыпая извилистые тропинки медью и золотом. После тяжелых мыслей и бесконечной суеты я решила просто пройтись — побыть наедине с собой. Обдумать: как жить дальше.

Я подошла к белой березке и крепко-крепко обняла ее ствол.
— Мне так страшно, — прошептала я белокурой красавице, утопающей в позолоте.

Слёзы снова полились, рисуя темные подтеки на бересте. Я все ждала чуда, но оно продолжало игнорировать меня. Подул ветер. Я почувствовала на губах свежее, холодное прикосновение. Мотыльки-листья кружились, пытаясь подняться, но сила притяжения тянула их вниз — они падали вальсом на мои каштановые волосы.

Вдруг тишину парка беспардонно прорезал странный, хриплый и до ужаса приземленный звук:
— ****ец мне… Кар-кар...

Я резко замерла посреди дорожки, ошарашенно оглядываясь. Вокруг — ни души. Только ветер гудел в стылых кронах.
— Кто здесь? — громко спросила я, чувствуя, как по спине пробежал колючий холод.

Ответом был тихий шорох у подножия вековой ели. Я сделала несколько осторожных шагов по мертвой, пожухлой траве. Возле самых корней, прижавшись к темной коре, сидел крупный ворон. Его перья отливали благородным иссиня-черным глянцем, но правое крыло было неестественно вывернуто и безжизненно волочилось по земле.

Птица подняла на меня умные, абсолютно человеческие антрацитовые глаза, приоткрыла мощный клюв и снова, с какой-то невыразимой тоской, повторила:
— Я не хочу умирать…

У меня перехватило дыхание. Этот отчаянный хрип раненой птицы попал в самое больное место моей собственной души. Небо озвучило мой главный, сокровенный страх.
— Ты… ты разговариваешь? — сказала я, медленно опускаясь перед ним на колени.

Ворон не улетел — да и не мог. Он лишь жалобно каркнул.
Я сняла свой бирюзовый шарф.
— Не бойся меня... я тебя не обижу.

Ворон посмотрел на меня. У меня дернулся глаз от неожиданности. Он доверчиво позволил бережно завернуть себя в тёплую шерсть. Врачебный долг и вспыхнувшая жалость не оставили мне выбора.
«Еще один побитый жизнью», — отозвался мой разум.


Уже через час я сидела в ветеринарной клинике на приёме у врача-орнитолога. Воробьёва Романа Владиславовича.  Он был в больших очках, которые постоянно сползали на кончик носа. Белая бородка покрывала его лицо — вылитый доктор Айболит.
— Вам повезло, что вы его нашли, — со знанием дела проговорил он, аккуратно прощупывая хрупкие кости. — Перелом крыла, но сустав цел. Сейчас мы наложим фиксирующую лонгету, сделаем укол и пропишем курс. Жить будет.
— Ляпота... — хрипло отозвался ворон.
— Доктор, он разговаривает? Как такое возможно?

Он поправил очки и улыбнулся:
— То, что ворон говорит, неудивительно. Они невероятно интеллектуальны, у них разум пятилетнего ребёнка. Видимо, у кого-то жил и запомнил фразы хозяина.
— Как тебя зовут? — обратился он к птице, погладив чёрную спину.
— Боря... кар...
— Удивительно. — Я не поверила своим ушам. На склоне своего тридцатилетия я узнала, что эти птицы могут говорить.

Роман Владиславович мастерски забинтовал крыло, зафиксировав его в правильном положении.
— Берегите его. Вороны помнят добро. Теперь он будет вам предан всю жизнь.

Я поблагодарила Айболита. Подняла Борю, словно дитя, бережно прижимая к груди притихший чёрный сверток, и поехала обратно в общежитие.


Когда я переступила порог своей комнаты, ворон, почувствовав себя в безопасности, сыто щелкнул клювом. Уставился на старые деревянные часы, из которых выпрыгнула кукушка:
— Ку-ку, — пропела птица времени.
— Ка-а-р... красотка. Познакомимся? — прохрипел простуженным голосом Боря.

Я от такой наглости и уморительности момента впервые за последние дни искренне, во весь голос рассмеялась:
— Боря, у тебя отличный вкус.

На этот заливистый смех дверь приоткрылась. На пороге показался Пётр Иванович. Старичок виновато шаркал тапочками, опираясь на свою верную, перемотанную палку.
— Мариночка… — дедушка застыл на пороге, поправляя очки (с одной стороны оправа была отбита и заклеена пластырем). — Это что у вас за... гость? Где же вы его подобрали, голубушка?
— В лесопарке, Пётр Иванович, — улыбнулась я, вытирая выступившие от смеха слезы. — У него крылышко сломано, мы только что от врача.

Старик медленно подошел ближе, с глубоким почтением разглядывая иссиня-черного гостя. Ворон в ответ склонил голову набок, изучая его.
— Меня зовут Боря...

Пётр Иванович от удивления стукнул палкой об пол. Деревяшка сухо треснула, и верхняя часть отвалилась, упав к его ногам.
— Ну, Марина Сергеевна, я вам так скажу, — важно поднял палец Бескровный, бросив обломок палки на пол.
— Как же вы теперь без нее?
— Ничего. Обойдусь.
— Надо новую купить...
— Не переживайте, Мариночка, забудьте. Знаете, что я скажу? Это ведь не просто птица. По глазам вижу — высокоинтеллектуально развитая личность!

Словно подтверждая слова, ворон Боря сделал короткий пробный перелет, аккуратно приземлился на спинку старой кровати и громко, четко провозгласил:
— Кар. Буду жить здесь!

Пётр Иванович, качая головой от изумления, аккуратно пошаркал к двери.
— Пойду я, Мариночка, не буду мешать обустраивать... Борю. Поделюсь с Валентиной Николаевной, а то она не поверит! — улыбнулся дедушка и прикрыл за собой дверь.

В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем маминых часов. Ворон сидел на спинке кровати, склонив голову набок, и смотрел на меня антрацитовыми глазами-бусинами. В этом взгляде не было птичьей глупости — только вековая, спокойная мудрость.

Я медленно подошла к кровати и опустилась на матрас. Силы, которые я так долго удерживала перед Петром Ивановичем и пациентами, в секунду вытекли, как вода из дырявого ведра. Плечи задрожали. Мне никогда не было так страшно — даже когда мы с мамой спешно спасались, выезжая поездом из Учкудука. Я содрогнулась, вспомнив, как камни летели в окна убегающему составу. Эта картинка преследует меня всю жизнь.

Я посмотрела на птицу как на единственного в мире психолога, который не выдаст.
— Ну вот и всё, Боря... — тихо, сорвавшимся голосом проговорила я, протягивая руку и касаясь пальцами его здорового крыла. — Тебя я спасла. Орнитолог сказал — сустав цел. А кто же меня спасет?..

Ворон замер, ловя каждое слово. Я сглотнула подступившие слезы. Мои синие глаза потемнели, став похожими на грозовое небо.
Я стукнула кулаком по дивану — птица отпрянула.
— Это несправедливо! За что? Я никому не делала зла, только добро отдавала...
— Ка-а-р... — Ворон произнес это замогильным голосом, будто читал приговор.
— Мне врач сказал... коллега... Занозин... Всего шесть месяцев, Боря. Шесть месяцев жизни. А потом — темнота.

Я закрыла лицо руками. Но Боря захлопал здоровым крылом, переступил лапами по дереву и хрипло, невероятно четко, страшным голосом проговорил:
— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих! Не парься. Живи на полную катушку!

Я застыла. Ошарашенная, смотрела на чёрного пророка. Как гром среди ясного неба. И в этот момент мне стало смешно. Потому что этот жуткий голос, говорящий «живи на полную катушку», был настолько нелепым, что я не выдержала.

Я расхохоталась. Громко, взахлеб, до слез.
— Боря, — проговорила я сквозь смех, — ты невозможный!
— Кар, — согласился он.
— Живи на полную катушку... — эхом повторила я. И в моих глазах вдруг блеснула та самая тихая, несокрушимая твердость. — А ведь ты прав, Борис. Ты чертовски прав! Какого чёрта я раскисла?

Я решительно поднялась. Подошла к столу, раскрыла тумбочку, где сверху лежала книга стихов С. А. Есенина, и достала свой тайный коллаж желаний. Развернула ватман под ленивыми лучами заката. Посмотрев на него сейчас, я горько и иронично усмехнулась. Там были наклеены смешные, робкие, копеечные мечты человека, привыкшего экономить на себе: купить двадцать батончиков «Сникерс», сходить в кино на «Титаник» в 3D, купить новое красное платье... Сплошная мелочь.

— Нет, Боренька, так не пойдет, — твёрдо проговорила я, оборачиваясь. — Сникерс — это слишком мелко для человека, которому осталось полгода. Теперь я действительно буду жить на полную катушку. Раз уж Бог отмерил мне этот срок, я сделаю его самым ярким.

Чёрный маркер лёг в руку сам. Прямо поверх старых картинок корявым врачебным почерком я принялась размашисто писать настоящие, смелые, безумные желания. Список заполнял ватман, превращая страх в чёткий, бескомпромиссный план.

Ворон Боря уселся поудобнее, сыто щелкнул клювом и одобрительно каркнул, будто подписываясь под каждым словом.
— Купить ведро черной икры... Ка-ар. Найти богача! — каркнул он и посмотрел на меня с такой хитринкой, будто уже все придумал.

Я отложила маркер.
— Ты хочешь сказать, чтобы я потратила месяцы на эту мелочь? Бегала за богачом? За деньгами?

Ворон переступил лапами по спинке кровати и важно провозгласил:
— Будем жить как вареник в сметане!

Смех вырвался сам — звонкий, неожиданный. А потом я задумалась. В словах птицы была своя, странная логика.

— Боря, а где твой прежний хозяин? — спросила я, откладывая маркер.
Ворон опустил голову. Помолчал. Потом хрипло, замогильным голосом, от которого даже кукушка в часах замолчала, проговорил:
— Хозяин приказал долго жить.

Я оцепенела. В этих словах было всё.
— А как же ты жил всё это время? — тихо спросила я.
— Скитался, — каркнул он. — Без крова. Без денег. Без... — Он замолчал, будто не мог найти слово. — Без людей.
Я смотрела на него, и в груди что-то сжималось. Этот ворон с переломанным крылом был таким же, как я. Побитым. Одиноким. И всё равно живым.

— Боря, — проговорила я, — ты меркантильный, как все мужчины.
— Кар, — согласился он.

Смех брызнул из глаз вместе со слезами. Заливистый, взахлёб. Я запрокинула голову к потолку, и солнце в мутном окне, казалось, могло мне позавидовать.

Потому что «без денег» — ворон выговорил это так, будто это было самое страшное преступление. И в этом было столько чистого, наглого птичьего цинизма, что я не выдержала.

Смех ещё дрожал в груди, когда я физически ощутила, как что-то меняется. Словно тугая пружина, давившая месяцами, со звоном лопнула. Боль не ушла совсем, но отступила, затаилась в углу, признавая поражение. Время на часах с кукушкой продолжало бежать, отмеряя секунды, но я больше не цепенела от его тиканья. Я его больше не боялась.

И стало окончательно ясно: с появлением этого говорящего чёрного пророка моя тихая жизнь в блоке саранского общежития уже умерла.

Начиналось что-то другое. Что-то громкое, опасное и живое.