Собрат

В праздничную ночь горожане выходили к реке и спускали на воду чёлны — по два в связке, огонь на носу каждого, верёвка между ними. Считалось: у кого есть близнец, тот находит свою лодку среди общих огней; у кого нет — тот стоит на берегу и смотрит, как парные лодки уплывают к противоположному берегу, где сияет свет. Я стоял и смотрел. Я родился один, и мать моя до конца говорила об этом обряде как о долге.
Толпа теснилась вокруг меня, факелы покачивались над головами. Где-то играли на тростниковых свирелях, и мелодия шла зигзагом, будто музыкант всё время менял напевы. И тогда из этого зигзага, из его поперечного хода, вышел человек и остановился передо мной на расстоянии вытянутой руки.
Это было моё лицо. Лицо, каким я видел себя сквозь железные прутья в окнах лавок по праздникам, — чуть сглаженное и подсушенное пустынным ветром. Он был на несколько лет моложе меня. Хотя я не уверен в этом.
— Ты один, — сказал он. — Пойдём.
Я засмеялся. Ночью на набережной пьяные моряки говорят незнакомцам «пойдём», и половина из них — шутники, вторая половина — горемыки. Он не улыбнулся. Он смотрел, как смотрят на дом, из которого выехали давным-давно и у которого до сих пор считают темные этажи.
— Кто ты? — спросил я.
— Тот, кому ты отдал всё, кроме памяти об этом, — сказал он. — Пойдём, Мельор. Ты забыл своё имя, и я ношу его вместо тебя, как носят воду на плечах через брод.
Меня звали Мельор. Он произнёс это так, как произносят окончание вынесенного приговора.
Я пошёл за ним. Только к утру я различил, что порядок мог быть и обратным: может быть, это он шёл за мной, и мои шаги были его шагами, а его — моими.
Мы ушли вверх по реке, где берег обрывается и вода поглощает свет факелов быстрее, чем он успевает упасть. Там он сел на холодный валун и предложил мне сесть рядом, и между нами пролегала вода, пришедшая с осенних гор, — она всегда темнее речной воды в городе, там, где ещё не растеклась и не кажется спокойной.
— Расскажи мне про тот бой, — сказал я, потому что тело его несло на груди и на плечах какие-то следы брони, хотя брони не было: корка высохшего сияния, как будто он долго носил на себе луну и потом снял её.
— Всякий рассказ будет моей лестью себе, — ответил он. — Но у меня была должность. Меня послали в глубину, в ту часть ночи, где она стоит на посту и зовёт себя жизнью. У меня было сияющее снаряжение, и каждое звено его было живым, и все они были мне родней. Я вышел против них и проиграл в первую же ночь: в глубине нельзя различать своих, там всегда одинаково взалчешь. Меня связали и уложили спать так, что я забыл собственное имя. Дремоту сделали из материи, а в материю вбили меня, как вбивают клин, чтобы расколоть ствол. Годы и эоны я спал в темноте, и темнота тучнела за счёт моих снов.
— А потом?
— Потом сверху раздалось моё имя. Так окликают у колодца в жаркий полдень: не «иди» было сказано, а само имя, и от него в теле что-то поднялось. Я услышал своё имя и вспомнил. Вспомнил — и проснулся. И тут увидел, что снаряжение моё осталось в глубине. Вся броня из живого света осталась там: пять её частей — крылья, огонь, воздух, вода и земля — пребывали в темноте и ждали. Поодиночке эти части не поднимаются.
— Ты собираешь их сейчас?
— Я собираю их в тебе, Мельор. Всякий, кто откликается, — одна из частей. Всякий, кто просыпается от имени, — одна из частей. Мир выстроен как сито: свет и тьму высыпали в него вперемешку, и теперь весь круговорот — жатва, дуновение ветра на ниве, смена дня, дождь после жары — просеивает ту смесь. Ты ешь хлеб — значит, потребляешь и свет, бывший некогда мной. Ты называешь вещь — и даёшь имя свету, застрявшему в ней.
Я сказал ему, что это устроено чудовищно: взять свет, вогнать его во тьму и требовать, чтобы он сам себя извлекал. Он кивнул так, как кивают те, кто слышал упрёк тысячу лет.
— Ты вырос среди тех, кто учил тебя этому: беда идёт из той же руки, что и милость, — сказал он. — Я помню этот двор, я был там до тебя. Они молились и в тот же вечер вставали на колени, объятые страхом. Они говорили: тьма — вторая рука, и она пишет на стене той же краской, что и свет. Ты сбежал из этого двора. И ты прав наполовину.
— Скажи, что я прав всецело.
— Нет. Ты прав, когда злишься. Ты ошибаешься, когда закрываешь дверь. Тьма не тянется из руки творящего. У тьмы своё царство, алчность, имя, которое я не стану произносить на берегу, где спят рыбаки. Гниль, похоть, старость — это не почерк бога. Это то, что он обошёл стороной. Но обойдённое болит: рана — место боя, и пока рана не закрыта, мир держится на этой боли, как свод на замковом камне. Пойми наконец: он не пускает молнии с высокого балкона. Он работает внутри материи, как заключённый в скале пробивает ход — и вглубь, и вверх разом. Он вожделеет к сознанию так, как ты вожделеешь по утрам. Он не отец на троне. Он — тот, кто ещё не завершился. Ты живёшь внутри его делания.
Ветер шёл по реке и мешал огням на дальних лодках. Я сидел и чувствовал, как эта речь входит в меня, как входит в дом летняя ночь: через все щели сразу.
— А женщина? — спросил я. — Ты был ею. Внизу, на набережной, когда ты шёл сквозь толпу, ты в одном вздохе был ею. Я видел платье. Я почувствовал её возле моей щеки.
— Да, — сказал он, и голос его на мгновение зазвучал женским тембром, нежным и тёплым, как материнское молоко. — Её звали Мудростью, и она была моей невестой, пока мы были одним телом, цельным, без единого шрама. Потом мир нашёл тот шрам, которого не было видно, пока мы были одним, и провёл по нему лезвием. Нас разделили пополам, каждой половине выдали собственную смерть и велели жить отдельно. Мужчина мнит себя целым. Женщина мнит себя целым. Оба сидят в своей половине, как в темнице с окном, через которое видно другое окно. Целое помнит себя двумя способами: вожделение и память. Ты зовёшь это любовью.
— А если соединиться? Здесь, теперь?
— Здесь соединяются тела. Это знак той встречи, что ждёт впереди, — и знак честный: когда Ева была в Адаме, смерти не было; когда её отделили — она пришла. Что будет, когда их соберут обратно, я знаю по той стороне, откуда пришёл. Но как дойти до этого — есть разные дороги, и я видел, как по ним идут. Одни отсекают всё, что тянет вниз, и идут по отвесной стене. Другие строят встречу как дом: каждое утро, каждый узел, каждый сезон — да будет союз, да будет чертог, где я приму своего ангела, а ты — свою невесту. Я не скажу тебе, какая дорога твоя. Мне велено лишь предложить тебе выбор. Предложить — и не толкать.
— А если я не выберу?
— Тогда выберут за тебя. Тьма не умеет ждать: она съедает время, как личинка - доску. Но и я не умею ждать до бесконечности. Имя, которое я несу за тебя, тяжелеет с каждым годом. Скоро я не смогу нести его.
Я сидел на камне рядом с самим собой — и смотрел, как по реке идут парные лодки, как огонь в них колеблется, как верёвка удерживает два пламени связанными. И мне стало стыдно за всю мою жизнь, прожитую в одиночном карауле. Я всегда считал себя стойким: я не обещал, не клялся, не молился. Теперь я видел, что это была  выжженная гавань, пустая без единого корабля, и стойкость её — стойкость обшивки без судна.
— Ты один из моих, — сказал я. — Значит, всё, что я делал доброго, делал и ты во мне. Значит, я никогда не был один, и все мои ночи были ночами на двоих.
— Ты был один, как раненый на поле, вокруг которого ещё не стихает бой. Один — и в окружении.
Под утро лодки начали возвращаться. Огни попарных чёлнов гасли, верёвки снимали, весла складывали по своим местам, и город снова делился на половины, имеющие право спать вместе. Мы стояли на краю набережной, я и тот, кто носил моё лицо, моложе меня на те годы, что я потратил на скуку.
— Пойдём через реку, — сказал он в третий раз. — Там ждёт чертог. Там ждёт она. Там ждёт твоё имя — своё собственное, не чужое.
— Дай мне его, — сказал я. — Дай имя.
— Его нельзя дать. Его можно только сказать. Скажи.
И я сказал, но не своим голосом.  Это был его голос. Я услышал, как моё имя прозвучало на набережной в его тембре, и не смог сказать, чьи уста при этом открылись. Лодочники, обернувшиеся на звук, увидели двух людей — и проводили двоих: один пошёл в город, среди речного тумана и гаснущих огней, с лицом, которое они знали много лет; другой шагнул к одиночной лодке, без пары, той, на которой не зажигали огонь, потому что ей некуда было идти с напарницей. Который из них был я, я знаю так же, как знаешь дорогу во сне: уверенно и неверно.
Что было потом, я помню огнём в груди и никак иначе.
В лодке лежало весло и свёрнутая верёвка. Я поднял верёвку и сложил её так, как складывают то, что уже никогда не понадобится для связи двух.
Потом я столкнул чёлн в воду, сел и поплыл против течения, вверх по реке, туда, где берега сходятся и вода бежит с гор. Позади, на набережной, огни догорали. Впереди не было никакого света.
Гребя, я чувствовал, как в груди становится легко: моё имя, которое он нёс вместо меня, перекладывалось на меня, и теперь каждое движение весла было приближением.
Один из нас ушёл в темноту против течения. Один остался носить своё имя в городе. Река между тем несла свои воды вниз, к морю, где, говорят, свет оседает, а море сортирует его, но это уже рассказ тех, кто остался на этом берегу.