Поцелуй у статуи Венеры

    Примечание. Какие бывают облака?  Облака сонливые, сонно-ватные, ребристые, майские, близкие, роистые, росистые, озёрные, громоздящие(ся), скелеты-облака, ватные облака (рваной ваты облака), клочко-ватые, куче-ватные, замысло-ватные, ветрогонные, парны’е облака, снежно-горные облака, кочевые облака…



              *
    Облака,
    Преодолев притяженье,
    Духи, потерявшие тела,
    Словно человеческие мненья,
    Скорлупа
    Чьего-то сна,
    Что проходит без следа,
    Растворяясь, словно сожаленья,
    Облака.




*
Утром в ясном небе
Огромная полная Луна
Над осеннем лесом.


*
Утка с утятами,
Кошка с котятами —
Матери-одиночки.


*
Листья в ноябре,
Последние, подрагивают
В предсмертном трепете.

Ещё живы.
И это «ещё»
Дрожит
В каждой прожилке,
В каждом краешке,
В каждом
Последнем
Вздохе.

Они репетируют
Своё падение.
Они готовятся
К последнему
Полёту.

В предсмертном трепете.
Ветер не злой.
Ветер —
Это дыхание
Мира.
Он не срывает
Листья —
Он гладит их
Напоследок.
Он шепчет:
«Пора».
И они дрожат.
Не от страха —
От нежности.
Потому что знают:
Ветер не враг.
Ветер —
Это последний друг,
Который провожает домой.

Холод
Подступает
К ним
Медленно,
Как старость.
Сначала —
Края.
Потом —
Середина.
Потом —
Прожилки.
Они
Дрожат
Не от ветра —
От холода,
Который уже внутри.
Но они
Не сдаются.
Они держатся
За ветки
Так,
Как держатся
За жизнь
Те, кто знает
Ей цену.

Листья в ноябре,
Последние.
Скоро
Наступит
Тишина.
Та, в которой
Нет ни шелеста,
Ни трепета,
Ни последних
Вздохов.
Только снег.
Только белый
Саван.
А пока — трепет.
А пока — жизнь.
А пока — дрожь,
Которая дороже
Любого покоя.

Дрожат.
Это не страх.
Это танец
Перед сном.

Предсмертный трепет — это не борьба с ветром, а страх, что ветер не заметит их и они упадут сами, без церемонии, без последнего танца.

Листья дрожат не для того, чтобы жить, — они дрожат, чтобы умереть красиво. В этом трепете — всё их мужество, вся их жизнь, вся их смерть.

Они дрожат
Не от страха
Смерти,
А от надежды
На Весну.

Последние листья не знают, что они последние. Они верят в продолжение. Их трепет — не страх, а ожидание. И в этом их трагедия: они умирают с надеждой, которая никогда не сбудется.

Они упадут
В тишину.

Листья — это слова, которые дерево говорит миру. Последние слова всегда самые важные. Они дрожат, чтобы их услышали, пока они ещё не упали в тишину, где их никто не прочтёт.

Ноябрь —
Месяц между
Жизнью и смертью,
Месяц
Последних
Вздохов.

До Ноября
Они жили
Так, будто вечны.
В Ноябре
Они узнают правду.
Трепет — это шок
От этой правды.

Граница
Между
Жизнью
И смертью
Стёрлась.
Осталось
Только
Дрожание.

Жизнь и смерть сливаются в одном движении.

Листья дрожат, как пламя свечи на ветру. Это не борьба — это последнее усилие. Они знают, что погаснут, но всё равно дрожат, потому что дрожание — это последний способ быть.

Трепет — не конец, а последний танец.

Они как артисты,
Исполняющие последнюю сцену.

Это — о красоте угасания, о достоинстве последнего движения, о трепете, который сильнее жизни. Листья в ноябре — это не просто осенний пейзаж, а философская притча о том, как умирать.
Они умирают, как жили: красиво, до конца, с достоинством.
И в этом предсмертном трепете — вся их жизнь, вся их красота, вся их правда. Потому что трепет — это не смерть, а последний танец перед тем, как стать землёй.


***
Пусть будет июнь
Своим зелёным разгулом.
Пусть будет июль
Своим жёлтым зноем.
Пусть будет август
Своей янтарной истомой.


*
Май-свадьбень.
Белые невесты в цвету…
Скоро отцветают.

Месяц, когда земля
Примеряет фату.

Цветущие деревья и невесты — одно существо. Их свадьба — это и брак с весной.

Месяц превращается в сплошной праздник, где день и ночь, утро и вечер — только разные тосты за молодых.

Месяц-сват,
Который свёл
Сад с фатой.

Месяц устраивает браки всего со всем: земли с небом, цветов с насекомыми, красок со светом. Человеческая свадьба — лишь малая часть этого всеобщего ликования, где даже ветер венчается с тишиной.

Май-свадьбень.
Венчание Весны, Флоры.
Гости — все деревья,
Все цветы,
Все птицы.
Белые невесты
Стоят в церкви
Из молодой листвы.
Священник — ветер
Читает молитвы.
Соловей поёт
Гимн любви.
А после венчания —
Пир.
Угощение — нектар,
Музыка — жужжанье,
Танцы — кружение лепестков.
А потом —
Скоро отцветают…
Как и любая свадьба.
Как и любая любовь.
Как и сам май,
Который уже
Собирается в дорогу.

Но вернётся.
Вернётся снова.
С новыми невестами.
С новым белым цветом.
С новой надеждой.

Люди подражают деревьям.

Все цветы — одна невеста. Все деревья — один подвенечный зал. Белизна здесь не индивидуальность, а растворение в общем празднике, где каждая яблоня теряет себя, чтобы стать частью целого — цветущего мая. Весна в мае – Невеста.

Белые невесты в цвету…
Как же красиво!
Как же больно!
Смотришь на них —
И сердце щемит.
Потому что знаешь:
Всё это исчезнет
Через неделю,
Через день,
Через час.
Вон уже лепесток
Отделился от ветки
И летит,
Летит,
Летит…

Знание о скором увядании не портит цветение — оно его обостряет.

Невеста знает, что через неделю её платье станет зелёным, потом жёлтым, потом упадёт. Но сейчас — сейчас она ослепительна, и эта ослепительность тем ценнее, чем короче.

Отцветание — не смерть, а метаморфоза. Белизна не исчезает — она переселяется. Май-свадьбень — это месяц бесконечного перевоплощения, где каждый лепесток — это реинкарнация прошлогоднего.

Цветок ждёт плода, невеста ждёт ребёнка.

Месяц становится дирижёром двух оркестров: биологического и социального, которые играют одну и ту же мелодию — мелодию продолжения.

Невеста в фате
В цветущем саду.
Облетают лепестки.

Белые невесты
В цвету
Стоят в саду,
Где каждая яблоня —
Свидетельница
Или конкурентка?
Кто из них
Белее?
Ветер дует,
И лепестки
Мешаются
С фатой.

Разница в том,
Что вишня
Вернётся
На будущий год,
А человеческая
Невеста
Уйдёт
В семейную жизнь,
Откуда
Возврата нет.

Невесты завидую деревьям. Деревья свадебно цветут до самой смерти каждый год. Но и невесты могут наряжаться, когда захотят.

Красота тем слаще,
Чем ближе
К увяданию.
Невеста красива
Потому, что завтра
Её платье
Упадёт.

Май учит нас, что совершенство не может длиться долго — иначе оно перестанет быть совершенством. Белые невесты в цвету прекрасны именно своей временностью. Завтра они будут уже не те — и это «не те» делает их сегодняшними единственными.

Белизна — только начало. Настоящее счастье — в зрелости, в тяжести. Яблоня не плачет по лепесткам — она растит яблоки. Невеста не должна жалеть о фате — у неё будет семья. Май-свадьбень — это месяц потери невинности, которая оказывается не потерей, а приобретением.

Читатель учится не цепляться за лепестки-стихи, а смотреть на них, пока они падают. Потому что падение — это тоже часть цветения, самая красивая его часть.

Май-свадьбень — это месяц, когда земля надевает подвенечное платье, чтобы через неделю снять его и отдать ветру. И в этом снятии — вся поэзия мая, вся мудрость невесты, весь секрет счастья: не держаться за лепестки, а радоваться, что они были.

Май-свадьбень.
Белые невесты в цвету.
Смотрю и прощаюсь.

Скоро отцветают —
Но успевают оставить
В сердце белый след.


*
Я сердцем твой,
Всегда твой,
Чужой.



                *
    Улыбнулся мне день
    Улыбкой встречной девушки.
    Солнечно-веснушчатая,
    Зеленеющая сень.



*
Прохладное молоко,
Как утренний туман
В деревне над рекой.

Только белее,
Только гуще,
Только теплее
На языке,
Чем туман
На коже.

Молоко и туман — две формы одного явления: влажность, которая принимает разный вид. Молоко — это туман, который решил стать напитком. Туман — это молоко, которое решило остаться воздухом. Пить одно, вдыхать другое — одна и та же нежность, разделённая на два чувства.

Ещё хранит тепло
Живого тела,
Но уже отдаёт
Свежестью ночи.

*
Как утренний туман
В деревне над рекой —
Тот, что стелется
По лугам,
Задерживается
В низинах,
Обнимает мосты,
Прячет коров
И делает мир
Мягче,
Невесомее,
Как будто
Он ещё не проснулся.

Туман-одеяло. Утренний туман — это одеяло, которым деревня укрывается перед пробуждением. Молоко — глоток этого одеяла, уменьшенный до размера чашки. Пить молоко — значит, выпить немного того утреннего покоя, той невесомости, которая ещё не знает о суете дня.

Утро — это время,
Когда мир ещё
Не проснулся полностью.
Он лежит в молоке,
Как в колыбели.
Он дышит туманом,
Как ребёнок —
Материнским молоком.

*
Прохладное молоко —
Такое,
Как туман
В июне,
Когда он ещё
Не знает,
Будет ли день
Тёплым,
Или останется
Прохладным,
Как парное молоко
Из-под коровы.

Молоко и туман имеют одну температуру — температуру утра, когда ещё непонятно, что будет: солнце или дождь, жара или прохлада. Это вкус неопределённости, сладкой и успокаивающей. Пить такое молоко — значит, быть частью этого «ещё не известно».

Деревня над рекой
Просыпается
С туманом.
Коровы мычат —
Туман глотает
Их голоса
И отдаёт
Молоку,
Которое пьют
Дети.

Туман — переработчик утра. Он берёт мычание коров, их дыхание, их тепло и превращает всё это в молоко. Дети пьют это молоко, не подозревая, что они пьют голоса, которые ещё минуту назад гуляли по лугу.

Деревня над рекой
Пахнет туманом,
Молоком,
Мокрой травой.
Этот запах —
Внутри,
Когда пьёшь
Прохладное молоко
И чувствуешь,
Как утро
Входит в тебя
С ним.

Аромат деревни — это коллекция ранних лет: туман, коровы, роса, река. Молоко концентрирует этот аромат в одну каплю. Тот, кто вырос в деревне, узнает его сразу.

*
Вкус молока —
Это вкус облака,
Которое решило
Прилечь на язык.

*
Просыпаешься,
А на веранде
Уже ждёт кружка,
А в ней —
Белая тишина.
Выпиваешь её —
И становишься
Частью утреннего тумана.

Молоко не белое —
Оно белизна.
Которая напоминает:
Мир ещё не испачкан.
Мир ещё чист.
В деревне над рекой
Чистота.

*
Прохладное молоко —
Не холодное,
А свежее.
Как будто его
Только что
Выдохнула
Трава,
А корова
Была посредником
Между полем
И кружкой.

Молоко — не продукт коровы, а продукт поля, переработанный коровой. Она переводит язык травы на язык молока. Пить его — значит, услышать шепот луга, который стал жидким.

Оно стекает
По горлу,
Как туман
По склону,
Медленно,
Не торопясь,
Задерживаясь.

Туман и молоко уходят, но их вкус остаётся. День наступает, но его прохлада, его свежесть уже впиталась в человека и в воздух.

Над рекой
Туман
Смешивается
С дымом
Печных труб.
Молоко
Смешивается
С чаем,
С хлебом,
С тишиной.
Утро
Смешивается
С жизнью.

В деревне всё смешано: туман и дым, молоко и хлеб, утро и человек. Границы размыты, как контуры коров в тумане.

Коровы — не философы. Они не знают о сравнениях, стихах. Но их молоко — этот туман в жидком виде. Они творят утро, не зная, что творят. В этом их святость: быть источником белого, не подозревая о своей роли.

Это узнавание.
Ты пьёшь молоко,
И вдруг понимаешь:
Ты пил этот туман
Двадцать лет назад,
В другой деревне,
Над другой рекой,
Но это было
То же самое.

Когда мы пьём молоко, мы пьём своё прошлое, своё детство, свою способность быть счастливым без причины. Прохладное молоко — это машина времени, которая возвращает нас в утро, где не было забот, а был только туман над рекой и белый вкус на языке.

Это — о нежности утра, о деревне как архетипе покоя, о молоке как медитативной субстанции, которая соединяет нас с туманом, с рекой, с коровами, с самой землёй. Здесь нет событий — есть только состояние. Нет драмы — есть только тишина. Нет смысла — есть только вкус, который становится смыслом на время чтения. Это стихотворение — приглашение остановиться, выдохнуть, вспомнить туман над рекой и то, каким было молоко, когда ты был маленьким и мир был прохладным, белым, бесконечным.


*
Тёплая крыша —
Ладонь Отца, прикрывающая
Очаг от непогоды.


*
Звёзды, заглядывающиеся
В ночное зеркало воды…
Маленькие феи-мотыльки,
Тревожащие хороводом
Тёмную зыбь.

Звёзды, заглядывающиеся
В ночное зеркало воды —
Не из тщеславия,
А из одиночества:
Им скучно
На своих высотах,
Где не с кем
Переглянуться,
Кроме других звёзд,
Таких же далеких.

Небесная тоска. Звёздам надоело смотреть друг на друга — они ищут иное отражение, живое, подвижное, зыбкое. Вода — их единственное зеркало, где они видят себя не точками, а дрожащими огнями.

Вот почему звёзды иногда нисходят, падают к людям. Они тоскуют по жизни.

Ночное зеркало воды
Не лжёт,
Но и не говорит правду.
Оно только
Колеблется,
Размазывая звёзды
По своей глади,
Как художник
Размазывает краски,
Пытаясь поймать
Неуловимое.

Зыбкая истина.

Звёзды не позируют перед зеркалом — они подсматривают за собой. Они не знали, что вода может их отражать, и теперь не могут оторваться. Это встреча звёзд с собственной красотой.

Тёмная зыбь
Дрожит
Под хороводом
Фей-мотыльков —
Как кожа
Под поцелуем,
Как трава
Под ветром,
Как память
Под прикосновением
Забытой любви.

Зыбь — живая. Она отзывается на каждое движение, как влюблённое тело. Феи-мотыльки не знают, что их танец — это ласка для воды, что вода ждёт их прикосновений, что без них она была бы просто гладью — красивой, но мёртвой.

Тёмная зыбь —
Это зеркало,
Которое устало
Быть зеркалом
И захотело
Стать танцем.
Оно отражает
Не то, что есть,
Не форму,
А ритм,
Не звезды,
А их тревогу.

Зеркало, перешедшее в другую стихию. Вода устала быть пассивной — она стала активной. Теперь она не отражает — она пульсирует в такт феям, как барабан, как сердце, как вечный двигатель ночного хоровода.

Хоровод не кончается.
Феи-мотыльки
Не устают.
Зыбь не затихает.
Звёзды не отводят глаз.
Этот круговорот
Длится всю ночь,
От заката до рассвета,
От первой дрожи
До последней.
А утром
Всё исчезает,
Чтобы вернуться
Следующим вечером.

Вечное возвращение. Ночной танец — это ритуал, который не знает выходных. Звёзды, феи, зыбь — все они участники одного бесконечного представления, которое ставит сама ясная ночь. Утром они расходятся по своим делам — звёзды гаснут, феи прячутся, вода светлеет. Но вечером они снова соберутся, чтобы продолжить свой тревожный, прекрасный.
И помешать им могут только облака, только плохая погода.

Феи-мотыльки —
Тени звёзд,
Или звёзды,
Которые устали светить
И спустились
Повеселиться.
Их крылья
Чуть касаются воды —
И та вздрагивает,
Роняя отражения.

*
Звёзды заглядываются
В зеркало —
И видят там
Фей-мотыльков.
Феи-мотыльки
Смотрят в небо —
И видят там
Звёзды.
Кто из них
Отражение,
Кто —
Оригинал?

В этой ночи нет верха и низа — есть только бесконечная галерея зеркал. Звезды отражаются в воде, феи отражаются в небе, и никто не может сказать, с какой стороны началась эта игра. Ночь — это карнавал двойников, где каждый является чьим-то отражением.

Феи-мотыльки
Светятся сами,
Не заимствуя
Свет у звёзд.
Их свет —
Это память
О том,
Что когда-то
Они сами
Были звездами,
Но упали
В воду
И научились
Летать.

О падших звёздах. Феи-мотыльки — это звезды, которые разлюбили высоту и захотели близости. Они упали в воду, промокли, отряхнулись и вдруг обнаружили, что могут летать не хуже, чем светить. Их свет слабее, но он теплее — потому что он прошел через воду, через холод, через страх смерти.

Звёзды смотрят
На фей с завистью:
«Они могут
Касаться воды,
А мы —
Только смотреть
Сверху,
Заглядываясь
В зеркало».

Зависть высоты. Звёзды, которые кажутся нам властителями ночи, на самом деле завидуют маленьким феям. У них всё, кроме главного — прикосновения. Они могут только смотреть, как феи тревожат зыбь, и никогда не узнают, каково это — быть мокрым крылом, прикасающимся к воде.

Танец, порождающий
Дрожь,
Дрожь, порождающая
Танец.

Маленькие феи-мотыльки,
Тревожащие своим хороводом
Тёмную зыбь,
Танцуют,
Как могут,
Как умеют —
В такт музыке волн,
Как велят
Крылья,
Которые помнят
Время,
Когда они были
Звёздами,
А вода —
Небом.

Феи-мотыльки не помнят своего прошлого, но их крылья помнят. Они знают, как тревожить зыбь, потому что когда-то они, будучи звёздами, тревожили небо своим светом. Ничто не исчезает бесследно — даже свет, упавший в воду, продолжает жить в танце маленьких крылатых существ, которые никогда не узнают, чьими детьми они являются.

Тревожащие своим хороводом
Тёмную зыбь.
Тревожат —
Не значит пугают.
Тревожат —
Значит будят.
Тёмная зыбь
Волновалась веками.
Ей снились
Тишина и покой.
А тут — феи!
С их крыльями,
С их смехом,
С их бесконечным
«Смотри на нас!»
Зыбь просыпается:
«Ну сколько можно?»
Феи не слышат.
Им нужно,
Чтобы мир был живой.
Даже если для этого
Нарушить чей-то
Вековой сон.

Мотыльки не живут долго.
Одна ночь —
Вот и вся жизнь.
Феи знают это
И не жалеют.
«Зато как мы танцуем!» —
Смеются они.
Звёзды смотрят на них
С уважением:
«У нас миллионы лет,
А у них —
Только этот хоровод.
И они тратят его
Не на слёзы —
На радость».
Тёмная зыбь
Тоже уважает:
«Летите, глупые.
Летите, красивые.
Летите,
Пока можете».
А они летят.
И в их полёте —
Вся краткая
И прекрасная
Жизнь.

*
Звёзды, заглядывающиеся
В ночное зеркало воды.
Им не нужны феи.
Им не нужны мотыльки.
Им нужна только
Собственная красота.
Они смотрят в воду,
Гладят себя лучами,
Поправляют сияние.
«Как я прекрасна», —
Думает Кассиопея.
«А я ещё краше», —
Обижается Вега.
Феям смешно:
«Вы смотрите на себя,
А мы —
На мир».
Звёзды не понимают:
Разве есть что-то
Лучше себя?
Феи не спорят.
Они просто танцуют
Свой хоровод —
Над водой,
Под звёздами,
Вопреки всему.
И в этом танце —
Их звёздный час.

*
Вода помнит всё.
Каждую звезду,
Которая в неё смотрела,
Каждую фею,
Которая над ней танцевала,
Каждый хоровод,
Который тревожил её покой.
Она не жалуется.
Ей нравится быть
Свидетелем красоты.
«Смотритесь, звёзды.
Танцуйте, феи.
Я отражу вас
Лучше любого стекла.
Я сохраню вас
Дольше любой памяти».
Звёзды не верят —
Они знают,
Что вода текуча.
Феи не слушают —
Им некогда.
А вода говорит правду:
Она действительно помнит.
Даже тех,
Кто уже погас.
Даже тех,
Кто улетел.
В её глубине —
Целая галерея
Ушедших ночей.

*
Звёзды смотрят в воду.
Феи танцуют над зыбью.
Всеобъемлющая ночь.

Звезды вечно смотрят в зеркало, но не падают. Феи вечно танцуют, но не взлетают. Зыбь вечно дрожит, но не застывает. Это вечное «почти», «ещё чуть-чуть», «вот-вот» — и есть суть ночи, её единственный сюжет, её прекрасная, бесконечная тревога.

Это — о ночи как стихии вечного движения, где звёзды, феи и вода не могут остановиться, потому что остановка для них — смерть. Их танец — это способ избежать одиночества, способ забыть, что каждый из них — сам по себе. Вместе они создают то, что нельзя создать в одиночку: зыбь, которая помнит каждое прикосновение; отражение, которое живёт своей жизнью; хоровод, который не знает ни автора, ни зрителя, ни конца. Это ночь, которая смотрит на себя со стороны и не узнаёт — потому что она никогда не видела себя такой: тревожной, прекрасной, ненужной и необходимой одновременно.


*
Июль-цветень,
Сколько красок и ароматов
У Помоны в саду!



*
Одинокий монах
Во мраке храма.
Вечный покой.
Но сквозь щель
Пробивается свет мира.

*
Как у профессиональных спортсменов есть свои специфические болезни, так и у меня — профессиональная. Мой диагноз требует одного: в буддийский монастырь. В монастырь одного монаха.  Единственное лекарство от моего недуга — медитация, обет безмыслия. Даже без молитв. Я слишком много и интенсивно мыслю. Мой крайний случай лечится только безмыслием.

Мрак —
Это способ
Отключить
Внешнее,
Чтобы
Услышать
Внутреннее.

Покой —
Это когда
Ты не ждёшь
Ничего.

Щель показывает не свет, а мир. Монах не видит свет — он видит то, что потерял. И это видение — его испытание.
Свет — не приглашение, а искушение. Он говорит: «Выйди». Монах слышит этот зов, но не двигается. Его покой — в способности слышать зов и не отвечать на него.

Щель в стене
Храма —
Это не дыра.
Это глаз,
Который мир
Открыл,
Чтобы посмотреть
На монаха.
И монах смотрит
В этот глаз,
И они смотрят
Друг на друга.

Щель — орган зрения. Мир смотрит на монаха через эту щель, а монах смотрит на мир. Это диалог без слов, встреча двух взглядов. Никто не побеждает — оба остаются на своих местах.

Мир не входит в храм — он ждёт у порога. Свет не заполняет всё пространство — он только намекает. Мир уважает свободу монаха. Он не навязывается, а предлагает. И это предложение — самое сильное искушение.

Мрак — не враг света, а его дом. Свет приходит в гости, а мрак принимает. Монах — хозяин, который не вмешивается в отношения между гостем и домом.

Монах в храме — это каждый из нас, кто пытается найти тишину внутри, но не может закрыть щель, через которую проникает мир.

Этот образ — квинтэссенция отшельничества и его хрупкости. Монах ищет вечный покой в темноте храма, но мир не оставляет его — он просачивается тонкой струйкой света, напоминая о том, что полностью отгородиться невозможно.

Щель —
Это милость.
Бог не запирает двери
Наглухо.
Он оставляет
Лазейку
Для тех,
Кто ещё не готов
Умереть для мира.

Монах сидит
Во мраке
И слушает.
Слушает тишину.
Слушает себя.
Слушает Бога,
Который молчит.
А свет мира
Пробивается
Сквозь щель —
Как напоминание:
«Ты не один.
Даже здесь.
Особенно здесь».

Мир не забыл его.
Мир ищет его.
Мир хочет
Вернуть его
В свои объятия —
Тёплые,
Шумные,
Грешные.
Свет мира —
Это не искушение.
Это приглашение.
«Вернись, —
Говорит свет. —
Ты нужен.
Ты любим.
Ты человек».
Монах молчит.

Покой —
Это не смерть.
Это тишина,
В которой
Больше нет
Вопросов.

Щель —
Это рана
В теле храма.
Рана,
Которая
Не заживает.
Она пропускает
Боль мира,
Его свет,
Его шум,
Его жизнь.
Монах мог бы
Закрыть её.
Замазать.
Заделать.
Но он не делает этого.
Он оставляет
Щель
Открытой.
Потому что знает:
Без неё
Храм
Стал бы
Могилой.
А он
Пришёл сюда
Не умирать.
Он пришёл
Учиться
Жить
С открытыми
Ранами.

Храм —
Это не здание.
Это пространство
Внутри человека,
Где он
Остался
С Богом
Наедине.
Монах построил
Этот храм
Из своего
Молчания.
Он думал,
Что стены
Защитят его
От мира.
Но мир
Нашёл щель.
И это
Хорошо.
Потому что
Храм без щели —
Это склеп.
А храм со щелью —
Это дом.


*
Храм одинокого монаха.



*
Как монах, я понял: во всём необходимо высматривать положительное и осознавать его. В отрицательном же видеть переход (опять же через отрицание) к положительному, к изменению; даже если изменение сначала ведёт к отрицательному — это только до определённого предела, после которого начнётся движение к положительному.


*
Надломила буря
Вишню молодую —
Надломила девицу в цвету.



*
Поздоровался за лист (словно за руку),
С давно невидимым деревом —
Как с другом.



*
Семечко яблони
Вне культурного сада
Вырастит дичком.
Горьким, кислым —
Вкусишь — хочется выплюнуть.



Примечание. Мне жаль женщин, рожающих детей, которые не способны достигнуть вершин (или имеют проблемы со здоровьем), — детей, которых обижают сверстники.



***
Сердце ромашки —
Маленькое солнце
Детской души,
А вокруг лепестки —
Чистые помыслы.

Песня этой души: «Пусть всегда будет Солнце, пусть всегда будет мама…»



***
Я курю облака
На вершине Казбека,
Подо мною снега, —
Скит монаха-поэта.



***
Медитация: Дыхание вечности

 

Представь, что ты стоишь на самом краю обитаемого мира, там, где земля затаила дыхание. Перед тобой разворачивается безмолвная симфония, сотканная из прохлады, высоты и покоя.

Горы — эти древние титаны, закованные в изумрудный бархат лесов — вздымают свои острые, суровые пики к бледному небу. Но они не кажутся грозными. Мягкое, молочно-белое море тумана нежно укутывает их подножия, словно невесомый шёлковый саван, сглаживая все острые углы бытия. Этот туман — как живой океан забвения: он медленно течет между скал, поглощая суету земного дола и оставляя лишь чистую, звенящую тишину.

На самой вершине каменного исполина, будто корона на голове мудреца, покоится изящная пагода. Ее многоярусные крыши взлетают вверх, словно крылья застывшей в полете птицы, стремящейся коснуться небесного свода. Она кажется мостом между осязаемым миром и царством духов. Вдали, едва различимый в дымке, прячется еще один одинокий павильон — безмолвный свидетель чьих-то глубоких дум.

Здесь воздух пахнет озоном, влажной хвоей и первозданной чистотой. Время в этом месте теряет свою власть: секунды растворяются в вечности, а каждый вдох наполняет душу абсолютным, хрустальным умиротворением.

Эта картина — квинтэссенция классического китайского пейзажа «шань-шуй» (дословно: «горы и воды»). Это культовые Священные горы Китая.

Визуальный стиль и ландшафт списаны с двух легендарных мест:

Горы Хуаншань (Желтые горы): именно они знамениты своими гранитными пиками, пронзающими «море облаков», и цепляющимися за скалы соснами.
Горы Уданшань или Лаоцзюньшань: места, где даосские храмы и монастыри буквально парят над пропастью, сливаясь с природой в абсолютной гармонии.

По духу же это «Земля Бессмертных» (Пэнлай) из даосской мифологии — идеальное место, где небо встречается с землей.

Идеальное пространство для медитации
Ты интуитивно выбрал безупречную локацию. Архитектура таких пагод и само их расположение подчинены философии.
Считается, что туман отсекает все мирские привязанности, а высота гор приближает разум к Небу (высшему началу).

Если перенести эту визуализацию в реальную практику медитации, то здесь легче всего практиковать «анапанасати» (осознанное дыхание) или даосские созерцательные техники:

1. Представь, как с каждым вдохом ты втягиваешь в себя эту кристальную, прохладную горную дымку, очищающую мысли.
2. А с каждым выдохом — отпускаешь накопившуюся тяжесть вниз, позволяя ей раствориться в бесконечном белом океане у подножия твоей личной внутренней вершины.

Это место не просто пейзаж — это застывшая мелодия тишины, написанная тушью на дымке утреннего тумана.

Здесь воздух плотный, как перламутр, он обнимает скалы, превращая их в призрачные ладьи (лоу чуань —«башенные корабли», плывущие по Млечному Пути. Острые пики гор — позвонки спящего дракона, который выдохнул это облачное море, чтобы укрыться от мира.

Пагода на вершине — каменный цветок лотоса, распустившийся на границе неба и земли. Её изогнутые карнизы — ресницы, под которыми дремлет вечность. Внизу клубится белое безмолвие — оно не скрывает, а растворяет всё суетное, оставляя лишь чистую суть. Чувствуешь, как прохлада тумана касается кожи, как вековая тишина проникает в лёгкие, вытесняя шум мыслей? Здесь время течёт не вперед, а вглубь — в самую сердцевину покоя.

Ты хочешь туда не для того, чтобы просто постоять — ты хочешь стать этим туманом. Для медитации лучшего места не придумать. Представь, что ты сидишь внутри той пагоды, на каменном полу, остывшем от звезд. Твой вдох — это прилив облаков, твой выдох — рассеивание дымки. Перед тобой нет горизонта — есть только бесконечность, в которой твое «Я» тает, как капля росы в утреннем свете.

Если хочешь перенестись туда прямо сейчас: закрой глаза, представь этот холодный, влажный воздух на лице, и позволь своему дыханию слиться с ритмом этих древних гор. Ты уже там.


            *
    Ловит души
    В небесном озере
    Дьявол-рыбак.

Поплавок —
Это чья-то
Надежда.
Она дрожит.
Тонет, исчезает.
Дьявол
Подсекает.
И в аду
Становится
На одну
Звезду
Больше.

Крючок
С наживкой
Вонзается
В их
Одиночество.

Крючок
Уже
Внутри них.

Приманка —
Это то,
Чего душа хочет
Больше всего.
Каждая душа
Клюёт на своё.
Дьявол знает
Рецепты счастья.
Он изучал их
Тысячи лет.
Он — лучший повар
Иллюзий.
Его блюда
Пахнут раем.
Но подаются
В аду.


*
«Избитые» темы.
Природу картинами не выцветить;
Любовь стихами не высловить.

«Избитые» темы —
Как старая тропа,
Которую протоптали
Тысячи ног.
По ней идя,
Не оставить след,
Но каждый новый шаг
Углубляет колею.

Избитые темы —
Те, что выжили,
Что не убить
Ни пошлостью,
Ни повторением,
Ни насмешкой.
Они стоят,
Как старые дубы,
Которые видели
Сотни поэтов
Под своей кроной.

У избитых тем
Есть пульс,
Он бьётся
Так ровно,
Что его не слышно
За шумом новых,
Крикливых,
Одноразовых.

Вечные темы не кричат о себе — они просто есть. Их ровный пульс — это фон, на котором мельтешат модные сюжеты. Но когда мода проходит, пульс остаётся.

Природу картинами
Не выцветить —
Природа сама выцветает
Быстрее, чем холст.
Осенью художник
С удивлением видит,
Что его краски
Живее,
Чем листья за окном.

Природа — плохая модель: она не позирует, не ждёт, не повторяется. Художник ловит её хвост, но сама она уже в другом лесу, под другим солнцем.

Можно
Прижаться губами
К коре,
Ко мху,
К воде,
И оставить
Свой отпечаток,
Который
Исчезнет быстрее,
Чем краска.

Если нельзя изобразить, можно прикоснуться. Поцелуй длится секунду, но в эту секунду ты становишься частью Природы, а она — тобой.

Любовь сама
Себе язык,
Говорит на своём языке.

Любовь стихами не высловить.
Слова — это птицы
В слишком маленькой клетке.
Они бьются о прутья рифм,
Роняя перья смыслов.

А художник всё равно
Мажет красками,
Рифмует слова,
Надеясь,
Что в этот раз
Получится,
Что Природа
Задержится
На холсте,
А любовь —
В строфе.

Поэт — это человек, который тысячу раз обжигался, но на тысячу первый снова суёт руку в огонь. Его ожоги — это его стихи. Прекрасные, но бесполезные.

Каждый поэт искренне верит, что его сосна — первая сосна, а его любовь — первая любовь. Это заблуждение — двигатель литературы. Без него все бы молчали. Но это не заблуждение, ибо так и есть, поэтому что всякий раз его сосна – новая сосна, его любовь – новая любовь.

Мы знаем, что картины —
Только тени Природы,
А стихи —
Только эхо любви,
Но нам достаточно тени.
Нам достаточно эха.
Потому что эхо —
Это тоже голос.

Природу картинами
Не выцветить,
Но картины
Остаются,
А Природа —
Уходит.
Искусство выигрывает
У жизни
В долговечности,
Но проигрывает
В правде.

Картины живут дольше лесов — это победа. Но они никогда не будут такими зелёными, как лес, — это поражение. Каждый художник выбирает, что ему важнее: жизнь или память.

Любовь стихами
Не высловить,
Но стихи
Остаются,
А любовь —
Проходит.
Читатель через сто лет
Будет знать
О ней больше,
Чем те,
Кто её прожил.

Стихи консервируют любовь.

«Не выцветить, не высловить» —
Два крыла
Одной немощи.
Поэт машет ими,
Но не взлетает.
Он только
Поднимает пыль
На избитой тропе,
Которая ведёт
В никуда,
Но иного пути
Нет.

«Избитые» темы.
Природа прощает нам
Наши жалкие подделки.
Она смотрит на «Моне»
И говорит:
«Неплохо.
Неплохо для человека,
Который видел меня
Всего одну жизнь».
Любовь прощает нам
Наши неуклюжие сонеты.
Она читает их
И улыбается:
«Ты пытался.
Это главное».
Прощение —
Вот что делает
Избитые темы
Вечно новыми.

Любовь стихами
Не высловить. Но молчать
Ещё труднее.


*
Всматриваюсь в воду:
Глубокая прозрачность,
Дно так близко.


*
Провинциальная неспешность.
Расплывшийся туман —
Спокойствие Осени.


*
Старики гуляют
В осеннем парке,
Шурша опавшими листьями.


*
Осень рыжей кошкой,
Напевая и чешась,
Приласкалась ко мне.


*
Осень — грива по ветру,
Рыжей лошадью
Нежится в траве.


*
Поцелуй у статуи Венеры.
Стыд и трепет
Влюблённой на скамье.

Трепет —
Когда
Ты боишься
И хочешь одновременно.
Боишься,
Что кто-то увидит.
Хочешь,
Чтобы весь мир увидел.
Боишься,
Что поцелуй кончится.
Хочешь,
Чтобы он длился вечно.
Венера знает
Этот трепет.

Или

*
Поцелуй у статуи Венеры.
Двое влюблённых на скамье
Под сенью древа жизни.

Венера — символ вечной, идеальной любви. Древо жизни — символ земного, плодоносного существования. Влюблённые сидят между ними, соединяя небо и землю, идеал и реальность.

Венера покровительствует влюблённым, благословляет их союз.

Богиня любви создаёт атмосферу поэзии.


*
Поцелуй у статуи Венеры.
(Но не у иконы же.)

Потому что любовь —
Не молитва.
Она — жизнь.

Любовь как молитва.

Поцелуй у статуи Венеры —
Это разговор
С любовью.
(Но не у иконы же.) —
Это разговор
С совестью.

Это и о разных религиозных взглядах.

Влюблённые всегда под чьим-то взглядом. Вопрос не в том, есть ли взгляд, а в том, чей. Венера — искусство, древо — природа, икона — христианская мораль. Поцелуй влюблённых — их ответ на вопрос: «Кто смотрит на нас?» И ответ — их свобода.


*
В глуби задумчивого сада
Уныло плещется наяда,
Любви потерянной скамья
Стоит забытая пуста.


*
Любви глубок, задумчив гений —
Поэзии чистейших вдохновений,
Склонился взором у ручья,
В плену волнительных видений
Ответов у богов ища…

Или

*
Любви глубок, задумчив гений,
В плену волнительных видений
Склонился взором у ручья,
Ответов у богов ища…

У ручья

Любви глубок, задумчив гений — в тишине, в полутени, на границе между сном и явью, молчит наедине с собой и небом. Кажется: он видит то, чего не видят другие.

Поэзии чистейших вдохновений — не вымученных, не заказных, а тех, что приходят сами, как первый снег, как утренний свет, как непрошеная слеза, как роса, как дыхание.

Склонился взором у ручья над собственной душой, отражённой в воде, в зеркале которой — не только небо, но и он сам: задумчивый, тихий. В плену волнительных видений — образов, которые не назвать, чувств, которые не высказать, они приходят и уходят, как гости, — а он ищет ответов у богов. Не у людей, не у книг — у богов. Потому что только они знают, откуда берётся поэзия и любовь — но молчат. Не отвечают словами, а знаками: ветром, дрожью звёзд, случайным совпадением, которое вдруг становится судьбой.

Он вопрошает — потому, что не может не вопрошать. И в этом — весь он.

Он не разгадывает любовь — он в неё погружается, как в воду, не имеющую дна. Вода — его зеркало, его собеседник, его храм.

Он ищет. И не находит. Потому что ответы не лежат на поверхности. Они — на дне. Их надо выстрадать.

А ручей всё бежит. И гений всё смотрит. И боги — где-то за гранью — тоже смотрят. И, может быть, улыбаются. Потому что знают: он найдёт. Не сейчас. Позже. Или нет…

Вода бежит, звенит, уносит отражения, как время:  не останавливаясь, не отвечая.


*
Поздней осенью —
Роза зацвела.


*
Скатилась на губы
Капелька дождя
Из осенней розы.


*
Молодая лань
На ночной поляне,
Залитой лунным светом.



*
Медитация у источника
«Нимфа с кувшином».
Не иссякает…

Кувшин —
Это орган
Дыхания вечности.


*
Сатир и нимфа.
Колодец «Искушение»,
Омут страсти
Без дна.

Сатир и нимфа
У колодца «Искушение» —
Не игра,
А поединок,
Где оба знают,
Что проигравший
Победит,
А победитель
Утонет
В этом омуте.

Сатир догоняет, нимфа убегает, но каждый из них бежит на самом деле к колодцу, откуда нет возврата

Сатир не груб —
Он отчаян.
Нимфа не нежна —
Она глубока.
Их встреча
У колодца —
Это взгляд
Двух бездн,
Которые узнали
Друг друга.

Их соединяет знание о пустоте внутри. Сатир и нимфа — две маски одной тоски по падению.

Они смотрят в колодец
И видят не воду —
Себя.
Сатир видит,
Как его копыта
Превращаются в корни.
Нимфа видит,
Как её волосы
Становятся водорослями.
Омут затягивает.
В медленное погружение,
Когда дно уже не важно,
Потому что его нет.

Сатир протягивает руку —
Нимфа отступает.
Она знает:
Этот колодец — ловушка.
Но смотрит.
Смотрит в воду,
Где её лицо
Улыбается чужой улыбкой.
Сатир не торопит.
Он ждёт,
Когда нимфа сама
Шагнёт в омут.
Искушение — это не когда тебя толкают.
Это когда ты видишь дно —
И прыгаешь, чтобы его достичь.
Но дна нет.
Только падение.
Только полёт.
Только они двое
И бесконечный колодец
Любви.

Сатир стал
Тенью себя,
Под ногами
В колодце.
А нимфа —
Отражением
Тени.
Так желание
Съедает тех,
Кто его
Исполняет.

Чем ближе они к колодцу, тем меньше в них остаётся плоти. Искушение высасывает их, как вода — берег.

У колодца
«Искушение»
Все дороги
Ведут вниз.

Омут страсти
Без дна —
Это когда
Ты тонешь,
Но не чувствуешь
Сопротивления,
Потому что вода —
Страсть
Внутри тебя,
А снаружи —
Только суша,
Которая кажется
Берегом.
Только закон,
Который нарушаешь.

Сатир и нимфа не падают в колодец — они сами колодец.

Они любят
Это отсутствие дна,
Которое делает
Их падение
Вечным,
А вечность —
Сладкой.

Колодец «Искушение».
Нимфа знает этот колодец
С детства.
Ей говорили:
«Не подходи близко.
Сатиры там водятся».
Но она пришла.
Не потому что смелая,
А потому что
Ей надоело бояться.
Сатир стоит напротив.
Он не страшный.
Он даже красивый —
По-звериному,
По-лесному,
Безнадёжно.
Нимфа смотрит в омут,
Видит там себя —
С рожками,
С копытцами,
С улыбкой хищницы.
«Я уже стала сатиром?» —
Шепчет она.
«Ты всегда им была», —
Отвечает колодец.

Они делают шаг —
И падают.
Но падение —
Это тоже жизнь.
Просто другая.

Они счастливы, потому что никогда не упадут на дно — дна просто нет. Их роман — это бесконечный полёт в чувствах.

Колодец «Искушение» —
Это не омут страсти.
Это омут правды.

Колодец «Искушение».
Он старше сатира.
Он старше нимфы.
Он старше самого
Понятия страсти.
Он помнит,
Как люди впервые
Заглянули в его чёрную воду
И увидели там
Свои желания.
Он помнит,
Как желания
Стали мифами.
А мифы —
Сатиром и нимфой.
Колодец не говорит,
Что делать.
Он только смотрит
И улыбается
Своей бездонной
Каменной улыбкой.
Сатир и нимфа —
Его сны.

Омут страсти
Без дна.
Сатир и нимфа
Стоят на краю.
Их руки не касаются,
Но тела дрожат
В унисон.
Колодец не требует жертв.
Он просто ждёт.
Он знает:
Рано или поздно
Они упадут.
Не от страсти —
От любопытства.
Им станет интересно,
Что там, в глубине.
А там —
Только они же,
Но без кожи,
Без масок,
Без имён.
Омут страсти —
Это место,
Где кончаются слова
И начинаются тела.

Без дна —
Не страшно,
А честно.
Страшно —
С дном,
Которое
Окажется
Мелким.
Сатир и нимфа
Предпочли
Бездну
Разочарованию.

Колодец символизирует глубину их взаимных чувств, глубину, перед которой они находятся, над которой возвышаются, но в которую вступают и будут падать...

Лучше бесконечное падение, чем внезапное дно. Страх не перед глубиной, а перед измерением. Сатир и нимфа — герои, которые выбрали неизмеримое. Это их подвиг — отказаться от спасительной мели ради опасной бездны.

У колодца
«Искушение»
Не иссякает
Только
Искушение.
Сатир и нимфа
Иссякли бы,
Если б
Поддались.
Но они стоят,
И это стояние —
Единственная форма
Чистоты,
Доступная
Падшим.

Сатир и нимфа уже давно «пали» — но падение их не исчерпало. Они продолжают стоять на краю, и в этом стоянии — вся их святость: святость тех, кто не может упасть окончательно в любви, потому что дна нет.

Сатир и нимфа
У колодца
«Искушение» —
Это мы с тобой,
Читатель.
Ты — сатир,
Я — нимфа,
А колодец —
Эта строчка,
В которой
Нет дна,
Но есть
Искушение
Опустить взгляд
Ниже.

Колодец — стихотворение. Бездна здесь — между строк, а искушение — дочитать до конца, упасть в омут финальной точки, которая окажется не точкой, а многоточием, уходящим вниз, без дна, без дна, без дна…

В этой мифологической сцене архетип человеческой ситуации: стояние на краю бездны, которую мы называем страстью, искушением, любовью. Сатир и нимфа — проекции: любой, кто когда-либо смотрел в колодец собственного желания, узнает себя в их застывшей позе.

*
Сатир и нимфа.
Колодец «Искушение».
Омут внутри нас.

*
Колодец страсти —
Туда смотрят двое —
И видят себя.


*
Насытить глаза красотой.


*
Под дубом вековым
Скамья поэта.
Присел отдохнуть.

*
Есть только
Ствол дуба,
Растущий в небо,
И корни,
Растущие в ад,
А между ними —
Поэт.

Поэт учится у дуба терпению.

Поэт уходит, но остаётся — сгусток тишины, форма отсутствия. Дуб хранит эту форму веками, подставляя её новым путникам. Когда кто-то садится на скамью, он занимает чужую тень и становится поэтом.

*
Дуб шумит листвой —
Голос жизни,
Спорящий с вечностью.



*
В день летний —
Тенистая беседка,
Прохладный ветерок,
Рассыпанная роза…
Журчит серебряный поток.



*
Забытый нимфеарий,
Источник жизни и любви,
Заброшенный «фонтан мечты»;
Наедине — в цвету розарий.



*
Боги любви
Склонились с чашей над водой —
Фонтан «Источник жизни».

Не для того,
Чтобы напиться,
А чтобы налить
В этот фонтан
То, что не помещается
В них самих.

Сосуды любви. Их чаша — это не просьба, а предложение. Они наконец нашли место, куда можно вылить то, что они носили в себе вечность.

Два Отражения,
Которые видят себя
В своём даре.

Боги не освящают воду — они делают святость текучей. Их чаша — не сосуд для хранения, а сосуд для переливания. Фонтан «Источник жизни» — это святость, которая перестала быть статичной и стала потоком.

Боги доверяют
Воде свою тайну,
Зная, что она разнесёт
Её по всему миру.

В воде
Растворены
Слёзы богов,
Их смех,
Их молчание,
Их нежность.
Пить
Из этого фонтана —
Значит пить
Их Присутствие.

Их чаша — это их откровенность.

Фонтан «Источник жизни» — это место, где боги становятся дарителями.

Боги склонились не из слабости, а из мудрости. Они признали, что текучее важнее неподвижного. Их чаша — это их согласие с тем, что жизнь течёт, а не стоит. Склониться перед водой — значит признать её главенство.

Боги склонились над собой, потому что фонтан — их отражение. Они — вечный источник. Их дар — это они сами. Их любовь — это вода, которая течёт из них в мир.

Любовь не держится за себя — она дарит себя воде. Вода не держится за себя — она дарит себя миру.

Люди приходят испить божественной любви.


*
Осенним вечером
Луна гостила
У меня в пруду.


*
Осенняя луна
Так близко в облаках.
Ясно до боли.

Или

*
Глубокая прозрачность.
Полная луна
Ясна до боли.


*
Остров одиноких деревьев,
Окружённый океаном любви.

Название этого места —
Человеческое сердце.

Волны ласкают берег,
Но не могут напоить корни —
Им нужна пресная вода одиночества.

Деревья не пьют —
Им довольно себя.
Корни ушли глубоко,
Чтоб не слышать
Говор волн.

Они перестали ждать,
Что волны принесут кого-то.
Они растут,
Потому что расти —
Это единственное,
Что они умеют.

Волны бьются о берег,
Умоляя впустить.
Деревья молчат.
Их листья шумят —
Тысячами «нет».

Океан отступает
Во время отлива,
Обнажая корни.
Деревья тянутся к воде,
Но гордость
Не позволяет сделать шаг.

Океан пересыхает.
Деревья всё так же одиноки,
Но теперь — в пустоте.


«Песнь-паутина» — тончайшая плеяда созвучий, в которую попадают человеческие сердца.


*
В тенистой роще
Даже в полдень — вечер.
Дионис отдыхает
От собственного хмеля.


*
Дафнис в тенистой роще
Украсил мрамор Диониса
Венком из роз.

Бог улыбнулся сквозь камень —
В благодарность за то,
Что его чтят даже в тени.

Никто не видел этого жеста.
Но ветер донёс до бога
Запах роз и юности.

Бог вина рассмеялся в небесах:
«Он украшает меня розами,
Словно я — невеста!»
И послал Дафнису гроздь винограда.
Хмель любви.


*
Пунцовые уста
Коснулись мраморного бога —
Камень покраснел.


*
Солнечный зайчик
На мраморном бедре Аполлона —
След от поцелуя.

Или

*
Лепесток розы
На мраморном бедре Венеры —
След от губ.


Рецензии