О филомории

Филомория (от др.-греч. "филиа" — любовь и "мориа" — глупость, неразумие, абсурдность; буквально — любовь к глупости) — это эстетическая, этическая и поведенческая установка, заключающаяся в осознанном предпочтении нелепости, алогичности и интеллектуального несовершенства в качестве высшей формы искренности и витальности.

Представьте себе карту мира, на которой кто-то по нелепой случайности поставил уродливую, хаотичную кляксу, нарушившую все меридианы. Она не скрывает деталей карты, и не выглядит досадной ошибкой — она становится главным событием, единственной честной формой существования на бумаге. Источник этой кляксы — недоступная описанию Неведомая Херня, из которой всё является (идея Неведомой Херни родственна  анаксимандровскому апейрону, где исток всего так же видится в неопределенном, лишенном качеств начале). Сама же клякса — это и есть фундаментальная установка филомории, как одного из естественных творческих проявлений изначального отсутствия определенности. Филомория не учит, не лечит, не несет свет и не ищет истину. Любой текст, пытающийся всерьез объяснить ее, уже совершает акт филомории, так как претендует на осмысленность в герменевтике бессмыслицы.

Для взаимодействия с реальностью филомория использует инструмент, который можно назвать «антофизической метахимией». Это метод работы вопреки привычным законам: антофизика (от др.-греч. "анти" — вместо, против и "фюзис" — природа, естественный порядок) фиксирует те точки, где привычный порядок вещей спотыкается, а метахимия (от др.-греч. "мета" — вслед за, над, переход и "хюмос" — сок, состав, в переносном смысле — вещество) смешивает максимально нелепые понятия ради получения непредсказуемой смысловой реакции. Здесь напрашивается аналогия с работами Жака Деррида. Можно сказать, что «антофизическая метахимия» — это прикладная деконструкция. Смешивание нелепых понятий ради непредсказуемой реакции — это разрушение бинарных оппозиций (разум/глупость, порядок/хаос) и игра differance, где смысл бесконечно откладывается и ускользает.


Нелепость, алогичность и интеллектуальное несовершенство для филомора — это не бунт. Это просто естественный шум, возникающий там, где реальность отказывается быть понятной. Филомор не ищет и не творит абсурд, он просто замечает его повсюду: в криво наклеенной этикетке, в оговорке диктора, в том, как внезапно замолкает птица. Для филомора мир — это пространство, где смыслы еще не успели затвердеть. Витальность для филомора — это чистое протекание нелепицы: так сквозь него говорит Неведомая Херня. И у нее плохой выговор: она путает слова, несет околесицу и спотыкается на ровном месте. Филомор же просто не мешает этому случиться. Это не делание, а чистое присутствие в моменте абсурда — и это присутствие роднит филомора с Кьеркегором, но если датчанин делает экзистенциальный прыжок веры ради обретения Бога, то филомор просто не мешает абсурду случиться, отказываясь от всякого обретения.

Одним из частных, но самых острых проявлений филомории выступает мизософия (от др.-греч. "мизос" — ненависть, неприязнь и "софиа" — мудрость, умение) — ненависть к застывшей «мудрости», к готовым ответам и менторскому тону. Если сам филомор просто не мешает абсурду случаться, занимая позицию чистого присутствия, то мизософ активно отвергает любую претензию на окончательную истину. Важно понимать, что это не ненависть к знанию как таковому, а именно ненависть к мудрости, которая перестала удивляться, закостенела и превратилась в мертвую инструкцию. Мизософия — это прямой выпад против гегелевского Абсолютного Знания, которым Дух завершает свой путь в «Феноменологии духа». Для филомора любая «окончательная истина» — это кладбище случайностей.

Проводя параллели с современной европейской мыслью, можно сказать, что филомория — это практически идеальное определение метамодерна. Она колеблется (осцилляция) между искренним желанием найти «честную форму существования» (модернизм) и констатацией того, что всё есть «Нелепая Херня» (постмодернизм). Однако, в отличие от академического метамодерна, филомория отказывается от «новой искренности» ради «новой глупости», находя витальность именно в интеллектуальном несовершенстве. Вообще филомория без стеснения берет от европейской философии любые подходящие ей инструменты, но использует их не для построения новой системы или трагического бунта, а для легитимации права на бытовую, негероическую глупость.

Подводя итог, скажем, что филомория не требует менять маршруты, отказываться от дедлайнов или совершать нелепые поступки. Она может проявиться в идеально выстроенном отчете, если в нем случайно допущена опечатка, которая делает весь текст абсурдным. Она может проявиться в молчании. Филомория — это не то, что делают, это то, чем случайно являются. Она никуда не ведет. Она не обещает финала, не знает начала и не требует продолжения. И этот текст не объясняет ее. Он просто случился.