НА ПУТИ К СЕБЕ 12

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")

    Вскоре после встречи Нового, 1967 года Малахов ожидаемо прервал мою только что установившуюся размеренную жизнь. Композитор  подступил ко мне с настоятельным предложением: отправиться в Западную Сибирь по командировке ЦК комсомола.
    Такая далеко не всем молодым композиторам доступная возможность появилась у Сергея после приезда Пахмутовой и Добронравова в Мурманск весной 1965-го. Здесь они выступили на атомном ледокольном первенце «Ленин» и, после заезда в Полярный, сочинили знаменитую «Усталую подлодку». Малахов, некоторое время, сопровождавший звёздную пару, приглянулся Пахмутовой, и она обещала Сергею всяческое содействие.
    На работе мне отказать не могли – ЦК всё-таки, хоть и комсомола – но неудовольствия своего не скрывали: меня ведь ещё и как студента-заочника  предстояло отпускать. Не многовато ли?
    В Москве Сергей позвонил Пахмутовой, и мы отправились к этой по праву знаменитой, талантливой чете.  Встретили нас запросто, без церемоний, как своих. Застолья не было, но поговорили хорошо, по-человечески.  Удивились нашей одежде: на Малахове демисезонное пальто, на мне куртка с поролоновой подкладкой. Не для зимней Сибири, это уж точно. Но у нас, честно говоря, ничего теплее тогда и не водилось.
    Заехав от Пахмутовых в ЦК ВЛКСМ, получив командировочные, мы до отправления поезда в Тюмень, успели побывать на Всесоюзном радио, в редакции звукового журнала «Кругозор», где я вживую познакомился с Юрием Визбором, песни которого уже певал и сам. Затем мы сумели попасть в театр «Современник», где Сергей дружил, оказывается, с актёром Валентином Никулиным. Благодаря тому мы еще посмотрели спектакль «Сирано де Бержерак» с Анастасией Вертинской в роли Роксаны и Игоря Кваши в роли длинноносого Сирано. Потом поужинали в соседнем ресторане «Пекин» - тогда ужин стоил недорого – и, как говорится, «усталые, но довольные», отправились на вокзал.
    По дороге в Тюмень во мне зародилась некоторая командировочная эйфория. Всё-таки ехали мы в край, недавно  начавший с неслыханной щедростью фонтанировать нефтью. Её здешние запасы виделись совершенно неиссякаемыми, как изобилие при воображаемом коммунизме.  Сюда потянулись люди со всей страны, начали благоустраивать себя, а заодно и землю-кормилицу. Во мне сами собою начали складываться строки:

Штрихует землю поезд под именем «Россия»,
на станциях привычно тасуя россиян,
и, словно он волшебник – и добрый, и красивый, –
является вокзалам, глазами просияв.

А я на верхней полке в рассвете заоконном
всей кожей ощущаю уже тот самый день,
когда нам проводница, поплавав по вагону,
исполнит эту песню: Тюмень! Тюмень! Тюмееень!

И встану я на землю, которая без края,
которая научит без денег богатеть,
когда ты только тратишь, по-донорски сливая
своею прошлой жизнью накопленную нефть.

    В обкоме ВЛКСМ с нами обсудили, наверное, уже обкатанный маршрут: Тобольск – Сургут – Нефтеюганск – снова Тобольск, где мы встретимся со студентами пединститута.  И – заключительное, прощальное выступление на Тюменской телестудии.
    Железная дорога Тюмень – Тобольск – Сургут – Нефтеюганск тогда ещё только строилась. В Тобольск летели на пассажирской версии ЛИ-2, скопированного с американского военно-транспортного Дугласа.
Старинный Тобольск понравился. Отреставрированный белокаменный Кремль, ухоженный краеведческий музей, где в качестве коронной знаменитости выставлен «первый сибирский ссыльный» – корноухий  колокол, наказанный при Борисе Годунове за то, что в 1591 году известил жителей города Углича о смерти царевича Дмитрия, чем вызвал народное волнение и самосуд над предполагаемыми убийцами. За это «преступление» колоколу оторвали язык, лишили уха, принародно хлестали плетьми  и сослали в Сибирь. Есть летописные указания на то, что угличане почти год волокли его в ссылку на себе. Во время нашего с Малаховым посещения, на пояснительной табличке музея не было, однако, написано, что выставленный на обозрение экспонат вовсе не оригинал и даже не копия колокола, а  муляж, изготовленный из папье-маше ссыльным варшавским студентом Флорианом Ляхмайером. А сам колокол в 1892 году был амнистирован Алексндром III и выкуплен угличанами за 600 тогдашних рублей, которые не чета нынешним. Написано ли это в новейшем музейном пояснении, не знаю, врать не буду.
    В Тобольске мы, впрочем, не задержались, а двинулись к нефтяникам. Сначала в древний город  Сургут, который при советской власти уже потерял было звание города, но в последнее время статус был восстановлен. Здесь теперь находилась центральная контора  всех нефтеразведочных работ в Западной Сибири, и здесь мы получили обзорную информацию. Отсюда перелетели в младенческий Нефтеюганск, заложенный уже самими разведчиками нефти и не имеющий пока ни одного каменного здания. Зато отсюда проще всего было попасть на одну из буровых, пробивающихся к нефтяным копилкам.
    В вертолёте, доставляющем нас к вышке, мы до костей, до мозгов прочувствовали, что такое холод. До этого момента сибирской экспедиции мы спасались тем, что от одного тёплого убежища к другому перемещались только трусцой. Я бы мог бежать быстрее, но Малахов признался: трусцой, дескать, я могу бежать всю жизнь, а если побегу быстрее, то жизнь остановится. Но в вертолёте, салончик которого не отапливался, даже трусцой бежать было некуда. Кабина вертолётчика наглухо от нас отделена, в переборке остаётся только дырочка не больше 10 сантиметров в диаметре, из которой идёт относительно тёплый воздух. Мы всяко-разно прижимались к этой дырке, но согреться не могли. Нам сумели помочь только на буровой: выдали по хорошей порции спирта и фирменных пельменей, снабдили тулупами, после чего мы сумели вникнуть в работу буровиков, а я ещё и почитать им лучшие свои стихи. Ребята оказались вовсе не глухими к поэтическому слову. Возможно, ещё и поэтому мы были довольно хорошо снабжены и на обратный путь.
    В Тобольске, на встрече со студентами пединститута Сергей Малахов за роялем при содействии микрофона показал себя неплохим исполнителем собственных песен; пропели мы и парочку новых, состряпанных уже в Сибири. Студенты неожиданно встретили нас на ура, разыскали где-то две шубейки и потащили «творческую группу» к себе в общагу, где мы «отчитывались» до полуночи. Затем, усталых, но всячески вдохновлённых, провожали в гостиницу.
    На Тюменском телевидении меня, прежде чем впустить в студию и показать в прямом эфире, пытались облагородить гримом: глаза были засеяны ячменём. Сергея почему-то эта хворь не коснулась.
    К эфиру мы готовились, и он прошёл благополучно. Правда по  окончании последней песни, когда камера отъехала от Малахова, он  расслабленно повернулся ко мне, свесил руки, и совсем уж раскованно чуть ли не выкрикнул:
    - Ну, вот и всё!…
    А вторая камера в это время нас всё ещё снимала, то есть эпизод стал достоянием телезрителей. Когда мы вышли из студии, нас встретил побелевший сопровождающий от обкома:
    - Да как же это?! Выговор мне, как минимум, уже обеспечен!
    Но, поскольку мы тут же получили гонорар и пригласили расстроенного инструктора в ресторан, он постепенно успокоился, а за столиком и вовсе повеселел. В конце концов, заявил:
    - Вообще-то у нас передачка классная получилась.
    Что и требовалось доказать. Приехав в Москву, мы без проблем отчитались в ЦК комсомола.

    ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ