НА ПУТИ К СЕБЕ 11

(продолжение воспоминаний "На пути к себе"

    Жить договорились вместе, в двухкомнатной квартире, подаренной композитору городскими властями. Другого варианта Малахов не допускал. В моё полное распоряжении поступила задняя, непроходная комната, где уже стояли письменный стол и диван. Большая, проходная, с пианино, диваном, столом и сервантом была определена как общая, многоцелевая.
    Я намеревался прежде всего устроиться на работу, но Сергей выпросил несколько моих дней для своих надобностей. Над ним опять висел невыполненный заказ  Дома народного творчества – несколько песен для саамского самодеятельного ансамбля. Это уже было посложнее пионерской песни: пионером я ещё мог себя представить, а разом влезть в лопарскую шкуру как-то затруднился. Заставил Малахова срочно доставить из библиотеки что-либо обзорное о саамском фольклоре, современных занятиях и обычаях. Три дня ушли на чтение, после чего я вдруг обнаглел и написал сразу четыре текста: для «дорожной» песни, для колыбельной, хороводной, и «песню оленеводов». Сдал тексты композитору: пусть теперь и он помучается, а сам уже на следующее утро после этого «подвига» отправился на судоверфь искать работу.
    Работа в ту пору сама шла навстречу. Рыболовный флот активно рос, и, хотя здешняя верфь уже не строила суда, а только ремонтировала, -  нестандартные приспособления требуются на любом предприятии. В отделе кадров меня определили на Судоремонтный завод №1, который располагался прямо в Рыбном порту и занимался срочным лечением траулеров. Тут же вызвали в кадры начальника техотдела завода, мы с ним кратко объяснились, он провёл меня на завод, прошлись по цехам. В техотделе познакомил с главным конструктором: с тем мы объяснились уже более конкретно. Короче говоря, завтра к 8 утра я уже должен был явиться на работу.
    Так в начале октября 1966 года началась мурманская, огромная, главная часть моей жизни, которая до сих пор беспокоит в снах: то бортовой качкой, то арктическими льдами, то почтовым вагоном, то издательскими событиями и передрягами. А больше и чаще всего – незабвенными мурманскими друзьями, до которых теперь уже не добраться ни самолётом, ни даже электронной почтой. Задержался я, грешный, на этой многострадальной, многотерпеливой земле…
    Коллектив техотдела принял нового человека с такой готовностью, будто ждал именно меня, находившегося в отлучке. Работа хоть и была сравнительно новой – частенько надо было залезать в тесное нутро рыбацких судов для замеров, – но сложности особой не представляла. Шевелиться, правда, приходилось быстрее, чем на «рубель сорок девять»: траулеры торопились обратно в море. Но и к судоремонтному темпу я быстро привык.
    Вечерами работал над рукописью. Раз в неделю с охотой ходил на занятия областного литобъединения, детища уже упомянутого Александра Борисовича Тимофеева, АБТ, как мы его сокращённо, но уважительно называли. Собиралось ЛИТО на третьем этаже здания редакции «Полярной правды» – главной  газеты области. В этом же здании, кроме газеты и книжного издательства располагался и «обллит», то бишь советская цензура, именующая себя «управлением по охране государственных тайн в печати».
    Костяк тогдашнего ЛИТО – капитан вспомогательного судна Северного флота Борис Романов, школьный учитель Александр Шепелёв, штурман Виктор Тимофеев, успевший переквалифицироваться в комсомолького работника, директор Дома народного творчества Марина Мельницкая, журналист Александр Миланов, и мы с тёзкой. Довольно часто присутствовал и шофёр Владимир Сорокажердьев. Заходил сюда и Малахов, чтобы послушать нас и поучаствовать в дебатах. Возрастной максимум участников – 30 лет. Молод был город, молоды и люди.
    АБТ, неизменный заводила и (тоже 30-летний) хозяин «мероприятия», юркий, маленький, седой – а седеть он начал ещё в институте – внешне напоминал сказочного гнома, решившего попробовать жить среди людей. Но внутренне он был более чем на своём месте. Он сам был местом, предназначенным для нас. Этот вроде бы книжный человек был очень энергетичен, и подпитывал «литовцев» своей неуёмной энергией. Возбуждая, но не подавляя. Умел слушать, давал обычно выговориться, поспорить другим, и только потом выступал сам: напористый, часто саркастический, но всегда деловой и концептуальный.
    Собственного поэтического дара АБТ не имел, хотя журналистом был хорошим. А редактором – прекрасным: глубокое знание законов и особенностей русского языка, цепкий взгляд, не упускающий частностей, и одновременно видящий всю вещь и рукопись в целом, а ещё и место этой рукописи в литературной жизни края. Вот что главное для редактора, и здесь АБТ, что называется, был у себя дома. А писателем редактору лучше и не быть: слишком велик соблазн подстричь авторов под себя, под своё сердечное (слишком горячее) ощущение художественной манеры.
    Редактором он был редчайшим, чуть ли не единственным в своём роде на весь огромный СССР. Ведь редакторы числились работниками идеологического фронта, проводниками марксистско-ленинского мировоззрения в книжную продукцию, и обычно с авторами они держались официально. Так им было рекомендовано сверху, а верхними рекомендациями тогда – впрочем, как и всегда – не пренебрегали, если не хотели потерять кресло. Но АБТ свято верил в плодотворность мужской дружбы, что было, в общем-то, естественно для шестидесятника, духовно перекликающегося с героями Ремарка и Хэмингуэя. Креслица своего он конечно лишиться не хотел, другой работы для себя уже не представлял, но и без дружеских отношений с авторами жизни не представлял, поэтому храбрился и часто в шутку говорил нам, что имеет разряд каменщика и рыбообработчика, не пропадёт. Дружба дороже.
    Тесные личные контакты редактора с авторским активом привели вскоре к общей семейственности литературной братии Мурмана 60-х, 70-х годов. Дни рождения каждого из нас походили на занятия ЛИТО, поскольку за праздничным столом собирались те же люди. Ну и, разумеется, самым представительным оказывался праздничный стол в доме самого АБТ, который не терпел праздности, но праздновать, честно говоря, любил. Выпив, любил попеть романтического Визбора, Городницкого, раннего Высоцкого. Многие песни попали к АБТ от меня, кой-какие я написал сам, и мы певали вместе под мою гитару и его спичечный коробок – единственный аккомпанирующий инструмент, который редактору подчинялся. Мне нравилось смотреть на АБТ в эти минуты. «Вокалу», впрочем, как и другим своим увлечениям, он отдавался целиком, пел взахлёб, закрыв глаза, подняв лицо к небу. Это было похоже на молитву: шестидесятник, взывающий – чуть не сказал «взвывающий» – к горним высям. Библию он, кстати, знал отменно, читал лекции по тематике Ветхого Завета, был вхож в круг православного питерского священства, но заходил туда, как я понимаю, больше из любознательности, нежели из вероискательства. Ему хватало обычной для шестидесятника веры в конечное торжество Разума, тем более что о силе ума он знал не понаслышке, а сам был наделён умом аналитическим, проницательным, деятельным. Не случайно кроме аббревиатуры АБТ к редактору нашему пристал ещё и почётный псевдоним «граф Эльстон», в котором отразилось уважительное отношение к этому человеку.

                А граф, который Эльстон,
                а граф он потому,
                что с детства графоманам потакал,
                и будучи редактором в издательском дому,
                не отличал его от бардака,

шутил я в одной из песенок домашнего употребления. АБТ был тогда для нас чуть ли не единственным лучом света в быстро темнеющем советском издательством царстве.
    Впрочем, я увлёкся. И немудрено: Александр Борисович Тимофеев – одно из самых светлых мурманских воспоминаний. Долгое время он был редактором моего сердца…

    ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ