На манеже
БУДУ РАД РЕЦЕНЗИЯМ. ВСЕМ СПАСИБО.
Предисловие
Говорят, что человеческая жизнь состоит из моментов. Но никто не уточняет, что делать, если эти моменты сливаются в сплошную, серую, вязкую массу, напоминающую грязный ноябрьский снег на обочине.
Максим не жил. Он функционировал.
Его будни подчинялись строгому, почти механическому алгоритму: подъем по будильнику, душный автобус, восемь часов безликих таблиц в офисе и возвращение в пустую однокомнатную квартиру, где единственным живым существом казался старый, надрывно воющий холодильник «Саратов».
В свои тридцать два года он остро ощущал себя призраком. Друзья юности растворились в семейных заботах, амбиции сгорели еще на первом курсе института, а семья... Семья превратилась в поле выжженной земли. Семь лет назад, после смерти бабушки и дележки ее скромной двухкомнатной хрущевки, родные люди устроили настоящую войну. Мать проклинала брата, дядя Миша сыпал угрозами из-за судебных издержек, младшая сестра Юля просто перестала выходить на связь, устав от бесконечных скандалов. А отец? Отец испарился из их жизней так давно, что Максим уже плохо помнил черты его лица.
Телефон Максима молчал неделями. Иногда ему казалось, что если он завтра не проснется, мир вокруг даже не шелохнется — просто на одну единицу уменьшится потребление электроэнергии в спальном районе. Он застрял в текстурах собственного существования, превратившись в безмолвного наблюдателя за чужим, чуждым ему счастьем, которое транслировалось с экранов чужих смартфонов.
В тот вечер все должно было быть как обычно. Но у судьбы, сорвавшейся с тормозов на обледенелой трассе, были свои планы.
Начало
Ноябрьский вечер за окном был тусклым и сырым. Дождь со снегом монотонно барабанил по стеклу, смывая последние краски с засыпающего города.
Максим сидел на своем старом, продавленном диване, завернувшись в потертый плед. На журнальном столике остывала чашка безвкусного чая, а на экране старого телевизора крутился очередной глупый, заезженный сериал. Персонажи на экране фальшиво улыбались, страдали по надуманным поводам и шутили под закадровый смех. Максим лениво щелкал кнопками пульта, даже не пытаясь вникнуть в сюжет. Экранное мерцание просто заглушало липкую, звенящую тишину квартиры. В углу привычно и мирно гудел холодильник, создавая иллюзию домашнего уюта.
«Надо бы завтра позвонить матери», — вяло подумал Максим, заранее зная, что не сделает этого.
Опять начнется поток жалоб на дядю Мишу, на здоровье, на несправедливость жизни. А потом она обязательно спросит, почему он до сих пор один. И этот разговор, как всегда, оставит внутри лишь тягучее чувство вины и опустошения.
Максим закрыл глаза, чувствуя, как тяжелая, серая дремота окутывает разум. Мысли путались. Ему вдруг показалось, что он слышит странный, неестественный звук — далекий визг тормозов и оглушительный скрежет сминаемого металла. Звук был настолько реальным, что в груди на мгновение похолодело, а перед глазами вспыхнул слепящий свет автомобильных фар, прорезавший ночную темноту.
Он резко открыл глаза. Тот же диван. Тот же сериал. Тот же гул холодильника.
— Просто показалось, — прошептал Максим, с трудом сглатывая сухую слюну. — Переутомление.
Он потянулся к пульту, чтобы выключить телевизор и наконец лечь спать. Палец завис над красной кнопкой. В этот короткий промежуток времени между мыслью и действием весь мир вокруг него словно замер. Гул холодильника стал тише, свет экрана поблек, а воздух в комнате сделался ледяным и плотным, как желе.
Максим затаил дыхание.
Шелчок. Звук исчезновения привычного мира был похож на лопнувшую струну.
Еще секунду назад Максим сидел на своем продавленном диване, лениво щелкая пультами. На экране шел какой-то глупый сериал, в окно бился тусклый ноябрьский вечер, а в углу мирно гудел старый холодильник. Его жизнь была серой, пустой и предсказуемой — бесконечный круговорот работы и одиноких вечеров перед экраном. Он часто думал о том, что застрял в текстурах собственного существования.
В следующую секунду холодильник замолк. Навсегда.
Максим моргнул. Серая обивка дивана исчезла. Вместо нее под ладонями оказалась грубая, леденящая пальцы угольно-черная ткань. Он сидел на высоком стуле с неестественно прямой спинкой. Перед ним тянулся бесконечно длинный стол, покрытый тяжелой черной скатертью, которая словно впитывала в себя редкий свет.
Вокруг царила оглушительная, давящая тишина, которую внезапно прорезал гул десятков голосов.
Максим резко обернулся. Он находился в самом центре огромного циркового манежа. Опилки под ногами были выкрашены в тот же мертвенно-черный цвет. Но самым страшным было то, что находилось за пределами арены. Там не было зрительских трибун. Не было стен, дверей или окон. Вокруг манежа простиралась абсолютная, осязаемая черная материя — первородная пустота, в которой тонул любой взгляд. Сверху, прямо над головами присутствующих, был натянут купол из мелкой, почти невидимой сетки, удерживающий единственный источник света — тяжелое, мертвенно-белое сияние.
— Что за... — горло Максима пересохло.
Он посмотрел на стол и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. На черном бархате высились серебряные блюда с немыслимым содержимым. В центре лежало нечто, напоминающее полупрозрачную, пульсирующую медузу, внутри которой медленно вращались человеческие зубы. Рядом, в глубокой чаше, шевелились длинные фиолетовые нити, источающие запах жженой резины и карамели.
Но настоящий шок ждал его, когда он оглядел сотрапезников.
Слева от него сидели существа, которых сложно было назвать людьми. У одного лицо плавилось, словно восковая свеча, стекая на воротник безупречного смокинга. Другой — четырехрукий старик в цилиндре — методично перебирал пальцами фиолетовые нити из чаши и отправлял их в вертикальный, безгубый рот.
А прямо напротив них...
— Мама? — выдохнул Максим, подавшись вперед. — Дядя Миша?
На противоположной стороне стола, прямо в центре этого кошмара, сидела вся его семья. Живые, здоровые и невероятно счастливые.
Это было безумием. Его мать и родной дядя не разговаривали последние семь лет из-за завещания бабушки. Они судились, проклинали друг друга и брызгали слюной от ненависти при одном упоминании имен. Но сейчас дядя Миша, весело хохоча, подкладывал маме на тарелку кусок странного, светящегося синим цветом мяса. Рядом сидела младшая сестра Максима, Юля, и оживленно спорила о чем-то с отцом, который бросил их еще в детстве.
Все обиды, суды, годы молчания и ненависти испарились. Они общались так, словно были идеальной, никогда не разлучавшейся семьей.
— Мама! Юля! Это я! — Максим вскочил со стула, едва не перевернув стоявшую перед ним чашу с черной жижей. — Посмотрите на меня! Где мы?! Что происходит?!
Он кричал изо всех сил, но его голос будто увязал в черной сетке над головой.
Мать даже не повернула головы. Она продолжала улыбаться, кивая дяде Мише. Юля весело рассмеялась, поправив прядь волос. Отец что-то увлеченно рассказывал, жестикулируя вилкой.
Они смотрели прямо на Максима. Глаза в глаза. Но в их взглядах не было ни узнавания, ни злости, ни удивления. Ничего. Они смотрели сквозь него, словно на его месте стоял пустой стул. Для них его просто не существовало. Он был абсолютным призраком на празднике их внезапного, противоестественного примирения.
— Эй! — Максим протянул руку через широкий стол, пытаясь коснуться плеча матери, но расстояние между ними вдруг начало парадоксально растягиваться, словно пространство внутри манежа было сделано из резины. Кусок черной скатерти между ними стал казаться километровым.
— Не усердствуй так, сынок, — раздался сухой, шуршащий голос справа.
Максим вздрогнул и обернулся. К нему обращался мужчина в строгом сером костюме. Его лицо было абсолютно гладким — на нем не было ни глаз, ни носа, ни бровей, лишь идеальная кожа и узкая, едва заметная щель рта, которая сейчас кривилась в подобии усмешки.
— Кто вы? — Максим отшатнулся, спиной чувствуя, как натягивается невидимая резиновая нить пространства, возвращая его стул в исходное положение. — Что это за чертовщина?
Существо без лица изящно подняло бокал, в котором копошились крошечные светящиеся жуки, и сделало глоток прямо сквозь узкую щель на бледной коже.
— Меня зовут Архитектор. Или Безликий, если тебе так привычнее воспринимать форму, лишенную вашей примитивной мимики, — голос существа звучал одновременно в голове Максима и над всем манежем. — Я собираю то, что вы выбрасываете за ненадобностью. Эмоциональный избыток. Ментальный мусор. И, конечно, души, которые запутались в собственной ненависти.
— Моя семья... — Максим указал дрожащим пальцем на смеющуюся маму. — Что ты с ними сделал? Почему они здесь? Почему они мирятся с этим подонком, который нас бросил?!
Безликий тихо рассмеялся — звук был похож на шелест сухих листьев.
— Я дал им то, о чем они умоляли всю свою сознательную жизнь. Покой. Посмотри на них. Они счастливы. В их мире больше нет судов, обид, бедности и измен. Они заплатили за этот вечный, идеальный ужин самую честную цену, которая только существует в мультивселенной.
— Какую цену? — холодея, спросил Максим.
— Они отдали воспоминания о тебе, — безликая голова наклонилась набок. — Чтобы склеить разбитую чашу их родственных связей, нужно было убрать лишний элемент. Тот осколок, вокруг которого кристаллизовалась их общая боль. Ты — точка их пересечения, Максим. Ты помнишь их бедность, помнишь их крики, помнишь, как отец уходил, а мать плакала на кухне. Для них тебя больше никогда не существовало. Это их личный, изолированный рай. Чистилище, где стерто все лишнее.
Максим почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он снова посмотрел на сестру Юлю. Она улыбалась. Той самой улыбкой, которую он помнил из детства, когда они еще не были чужими друг другу людьми. Но теперь эта улыбка предназначалась не ему. Она была частью жуткого, искусственного спектакля.
— И теперь они... мертвы? — прошептал он, осознавая страшную догадку. Тот тусклый ноябрьский вечер на диване... почему он так плохо помнил, что было до него? Вспышка фар? Звук тормозов на обледенелом шоссе, когда они всей семьей ехали на ту злополучную встречу для примирения?
— Для твоей реальности — да, их тела остывают в каретах скорой помощи, — равнодушно подтвердил Безликий. — Но здесь их сознания будут пировать вечно. Под этим куполом.
— А я? Зачем я здесь, если они меня забыли?
Безликий плавно поднялся со своего стула. Его серый костюм казался нарисованным на фоне абсолютной черноты. Существа с уродливыми лицами за столом замерли, перестав жевать свои странные блюда. Родственники Максима продолжали беззвучно двигать губами, превратившись в восковые фигуры.
— Ты — идеальный кандидат, Максим. Твоя жизнь в той реальности была настолько тусклой, серой и пустой, что ты почти не отличаешься от этой черной материи за пределами круга. У тебя нет привязанностей, нет амбиций. Ты сидел на своем диване и просто ждал конца. Мне нужен новый Распорядитель манежа. Тот, кто будет следить за порядком на этом бесконечном ужине.
Безликий протянул руку. На его бледной ладони соткался черный гвоздь.
— Садись за стол, Максим. Позволь мне вбить этот гвоздь в твое темя. Ты забудешь свою серую жизнь. Ты забудешь, что эти люди когда-то были твоей семьей. Ты сядешь рядом с ними, получишь свое блюдо и станешь частью этой вечной, идеальной иллюзии. Или ты займешь мое место и будешь править этим залом. Выбирай. Правила игры просты: либо ты элемент системы, либо ее смотритель. Третьего не дано.
Максим посмотрел на черный гвоздь. Потом на маму. Она как раз тянулась за бокалом, и ее ладонь прошла сквозь полупрозрачное плечо четырехрукого старика. Это был не рай. Это был красивый, залитый мертвенным светом склеп. Корм для чудовищ, которые питались их иллюзиями.
«Третьего не дано», — повторил он про себя.
Он перевел взгляд на купол из мелкой сетки над головой. В одном месте, прямо над границей манежа, где свет соприкасался с абсолютной черной материей, сетка натянулась сильнее, обнажая едва заметный зазор. Там, за пределами круга, не было ничего. Ни звуков, ни света, ни законов физики. Бесконечная пустота.
— Ну же, Максим. Твой диван тебя больше не ждет, — поторопил Безликий, и его щель-рот растянулась в голодной ухмылке. — Шагни к столу.
Максим сделал шаг. Но не вперед, к столу, а назад.
— Нет, — тихо сказал он.
— Что? — голос Безликого мгновенно потерял мягкость, став похожим на скрежет железа по стеклу. — Куда ты? Там ничего нет! Там первородный хаос! Ты рассыплешься на атомы!
— Лучше рассыпаться в истинной пустоте, чем гнить в твоем фальшивом цирке, — Максим спиной почувствовал леденящее дыхание черной материи.
Он посмотрел на свою семью в последний раз.
— Простите, что не смог вас спасти.
Сетка над манежем затрещала, когда Максим резко рванулся назад. Пространство попыталось сжаться, Безликий вытянул свою неестественно длинную руку, пытаясь схватить его за воротник, а уродливые существа за столом одновременно повернули к нему свои искаженные яростью лица.
Но было поздно.
Максим шагнул спиной вперед прямо в бездонную черную материю, разрывая невидимые оковы манежа.
Свет цирка мгновенно схлопнулся в крошечную точку и исчез. Наступила абсолютная, первозданная темнота. Но, вопреки словам Безликого, Максим не рассыпался. Он летел сквозь пустоту, и впервые за долгие годы чувствовал, что этот полет принадлежит только ему.
Боль в груди рванула изнутри так резко, словно в сердце вонзили раскаленный крюк. Максим задохнулся. Следом пришел сокрушительный, хлесткий удар в спину — будто сама пустота, разочарованная его побегом, напоследок швырнула его вперед со всей силы.
Тьма лопнула.
Впереди разорвался ослепительный, яростный свет. После абсолютного мрака циркового манежа этот свет казался физически осязаемым, он резал глаза до слез, заставляя Максима зажмуриться и выставить руки перед собой.
С размаху он рухнул на что-то твердое, угловатое и покрытое толстым слоем вековой пыли. Проехавшись ладонями по мелкой каменной крошке, Максим закашлялся, глотая сухой, пахнущий ржавчиной и мазутом воздух.
Когда зрение начало возвращаться, сквозь слезы он увидел, что находится внутри огромного разрушенного завода, растянувшегося, казалось, на несколько гектаров. Над головой вместо сетчатого тента высились остатки гигантских ферм и дырявая крыша, сквозь которую мощными прожекторами падали лучи того самого слепящего солнца. Кругом, куда ни глянь, высились горы битого кирпича, бетонные обломки и искореженные металлические туши старых станков. Кое-где из плит торчала арматура, похожая на ребра вымерших титанов.
Максим медленно поднялся на колени, отряхивая ладони. Боль в груди утихла, оставив после себя лишь глухое, тревожное пульсирование. Где он? Это земля? Или еще один круг ада Безликого?
Вдруг тишину разрушенного цеха прорезал звук.
За спиной, откуда-то из самой глубины бетонных лабиринтов, донеслось глухое, прерывистое стрекотание. Оно приближалось. Звук был странным: не то сухой треск бешено работающей газонокосилки, не то надрывный свист маленького воздушного пропеллера, слившиеся в один монотонный, пугающий ритм. Тр-р-р-р-вж-ж-ж... Тр-р-р-р-вж-ж-ж...
Максим резко обернулся, прячась за ближайшую бетонную опору.
Там, вдали, между проржавевших каркасов и куч промышленного мусора, замелькали странные, угловатые силуэты. Они двигались быстро, вздымая облака серой пыли. Присмотревшись, Максим почувствовал, как волоски на его затылке встают дыбом.
Это были механизмы, отдаленно напоминающие мопеды или дрезины, но собранные вручную из самого дикого хлама. Колесами им служили огромные шестеренки от промышленных прессов, обмотанные рваной резиной. Рамы были сварены из кусков арматуры и станочных станин, а вместо фар на рулях горели тусклые, грязно-желтые лампы, выдранные из заводских щитков. На этих ревущих чудовищах кто-то сидел.
Стрекотание пропеллеров, приваренных к задним частям этих машин для охлаждения или дополнительной тяги, становилось все громче. Передовые «мопеды» уже вылетали на открытое пространство цеха, и их водители, заметив свежие следы на пыли, начали перестраиваться в боевой клин.
Страх, чистый и первобытный, заставил Максима сорваться с места. Боль в груди отступила перед хлынувшим в кровь адреналином. Подпрыгивая на неровных камнях и едва не спотыкаясь о куски ржавой арматуры, он бросился к ближайшей уцелевшей стене.
Звук мопедов приближался с пугающей скоростью. Треск газонокосилочных движков и свист самодельных пропеллеров слились в оглушительный, давящий на барабанные перепонки рев. Тр-р-р-р-вж-ж-ж! Они уже въезжали в его цех.
Цепляясь ободранными пальцами за выступы выкрошенного кирпича и торчащие стальные балки, Максим отчаянно пополз вверх. Каждый подъем давался с трудом, ноги соскальзывали с крошащегося бетона, но он упрямо карабкался на полуразрушенный верхний ярус, где когда-то, видимо, располагалась диспетчерская или мостовой кран.
Взобравшись на бетонный карниз второго этажа, Максим тяжело задышал и, спрятавшись за обрубок колонны, осторожно глянул вниз и немного вдаль.
В ту же секунду его обнял липкий, мертвенный холод.
Это были не роботы и не куклы Безликого. На рвущих жилы, сваренных из станков мопедах сидели люди. Но в них не осталось ничего человеческого. Одетые в грязные, рваные обноски, они казались выходцами из кошмарного сна. Но самым жутким были их лица. Точнее, то, что их скрывало.
На головах преследователей были натянуты пугающие маски, грубо сшитые из кусков сморщенной человеческой кожи. Темные, неровные стежки суровых ниток стягивали чужие лица воедино, а сквозь кривые прорези для глаз лихорадочно блестели живые, налитые безумием человеческие зрачки. На некоторых масках еще сохранились остатки чужих волос и ушей.
Лидер кавалькады затормозил, подняв тучу серой пыли. Его мопед, снабженный сзади огромным вращающимся вентилятором, бешено застрекотал на холостых оборотах. Охотник в кожаной маске слез с сиденья, держа в руках тяжелый самодельный арбалет, сваренный из рессоры. Он медленно покрутил головой, принюхиваясь к воздуху, словно дикий зверь.
Остальные мародеры начали цепью окружали подножие стены, на которую только что залез Максим. Один из них, с маской, сшитой из нескольких бледных лоскутов, поднял голову и посмотрел прямо вверх — туда, где за колонной замер парень.
Положение становится критическим, и Максиму нужно действовать быстро.
Заметят ли его охотники в масках, или Максиму удастся найти на верхнем этаже незаметный лаз или проход дальше вглубь завода?
Замерев за бетонной колонной, Максим почти перестал дышать. Сердце колотилось в самые ребра так сильно, что казалось, этот стук слышен на весь цех. Кожаные маски внизу прочесывали взглядами каждый метр.
В голову пришла отчаянная идея. Опустив руку, Максим нащупал под ногами увесистый обломок силикатного кирпича. Пальцы мелко дрожали, но он сжал камень, прицелился и, сделав глубокий вдох, бесшумно, по дуге, зашвырнул его в противоположный конец цеха.
Камень с грохотом врезался в груду ржавых бочек. Эхо многократно усилило этот звук, разнесшийся под сводами завода.
Реакция вурдалаков была мгновенной. Главарь на мопеде резко вскинул руку, указывая в сторону шума, и издал горловой, хриплый клекот. В ту же секунду его банда рванула с места. Моторы взревели, самодельные пропеллеры со свистом закрутились быстрее, и кавалькада с диким треском умчалась проверять дальний угол, поднимая завесу серой пыли.
Но радоваться было рано. Главарь остался на месте.
Он не поехал за остальными. Заглушив свой тяжелый мопед, всадник замер внизу, держа наготове арбалет. Максим стоял не двигаясь, превратившись в камень. Он слышал, как внизу, в мертвой тишине цеха, шуршат подошвы преследователя. Главарь медленно вел стволом арбалета по верхним ярусам, высматривая любую тень. Его безумные глаза за прорезями кожаной маски сканировали разрушенные конструкции.
Прошла вечность — долгие, удушающие тридцать секунд. Наконец, решив, что источник шума важнее, вожак резко завел свой агрегат ножным стартером. Движок оглушительно чихнул, затрещал, и всадник с места сорвался вслед за своей бандой.
Едва гул двигателей начал затихать, Максим осторожно выглянул из-за колонны с другой стороны. Силуэты всадников быстро уменьшались, пока окончательно не исчезли в глубокой, полутемной длине бесконечного завода.
Медлить было нельзя. Максим развернулся и быстро, но стараясь не шуметь, пошел в противоположную сторону, углубляясь в лабиринты второго этажа. Под ногами хрустело битое стекло и сухой помет каких-то невиданных птиц.
Впереди, среди сплетения ржавых коммуникаций, он наткнулся на вертикальную шахту. Из нее наверх уходила толстая металлическая труба — точь-в-точь как те, по которым пожарные в частях быстро спускаются вниз по тревоге. Только эта вела на самый верх, к техническим мостикам под крышей.
Цепляясь за трубу руками и помогая себе ногами, Максим полез выше. Металл был ледяным и скользким от мазута, но парень упрямо карабкался вверх, прочь от опасной земли, где рыскали всадники в человеческой коже.
Взобравшись на самый верхний технический мостик, он перевалился через перила и растянулся на сетчатом настиле, пытаясь перевести дух. Прямо над ним, в проломах крыши, плыли рваные облака чужого, странного неба. Но стоило ему повернуться на бок, как взгляд упал на стену, к которой крепился мостик.
Там, полузакрашенная копотью и грязью, виднелась старая заводская табличка.
На заржавевшей железной табличке, чудом удержавшейся на двух болтах, сквозь слой жирной копоти проступали крупные выцветшие буквы: «Терпение и труд, всё перетрут». Эта простая, въевшаяся в подсознание с советских времен поговорка здесь, среди руин и преследователей в масках из человеческой кожи, выглядела зловещей насмешкой.
Максим перелез через перила и поднялся на ноги. Сетчатый настил технического мостика под его весом угрожающе скрипнул, заставив парня замереть. Убедившись, что конструкция держится, он осторожно пошел вперед. С этой высоты огромный завод казался бесконечным кладбищем машин и станков, уходящим куда-то за горизонт.
Мостик вел вдоль глухой стены и упирался в разрушенный дверной проем, лишенный самой двери. За ним начинался переход в другой корпус.
Шагнув внутрь, Максим остановился, и у него перехватило дыхание. Его окутал до боли знакомый, почти забытый запах — смесь металлической стружки, раскаленного машинного масла, сырого бетона и сварочной гари. Этот цех, в отличие от предыдущего хаоса, удивительным образом напоминал тот самый цех, в который в далеком детстве его брал с собой отец.
Отец тогда работал токарем на крупном машиностроительном заводе на окраине их городка. Маленький Максим помнил эти бесконечные ряды зеленоватых станков, аккуратные стеллажи с заготовками, свисающие сверху кабели и тусклые лампы в жестяных плафонах. Здесь все было устроено точно так же. Даже планировка проходов между рабочими зонами казалась до ужаса знакомой. Только станки были покрыты вековой пылью, а окна-иллюминаторы под потолком были разбиты.
В памяти мгновенно всплыл образ отца: молодого, сильного, в синей рабочей робе, который с улыбкой протягивал ему теплую, пахнущую солидолом ладонь и говорил: «Смотри, Макс, как металл слушается человека». Этот образ никак не вязался с тем бросившим семью подонком, которого он только что видел за столом у Безликого.
Максим сделал несколько шагов вглубь цеха, чувствуя, как внутри нарастает странная тревога. Ловушка ли это памяти, устроенная цирковым чудовищем, или это место как-то связано с его прошлой жизнью?
Вдруг в дальнем конце прохода, прямо возле станка, который как две капли воды походил на отцовский «1К62», что-то тихо звякнуло. Металл ударился о металл. А следом послышалось тяжелое, прерывистое дыхание.
Кто-то был в этом цеху. И этот кто-то стоял спиной к Максиму, склонившись над станиной.
Максим осторожно шагнул в сторону силуэта. Страх сковывал тело, превращая мышцы в свинец. Горло пересохло — парень боялся издать даже тишайший звук, прекрасно понимая, что всадники в кожаных масках могут прочесывать соседние помещения и услышать любое неосторожное слово.
Он двигался вперед по проходу между заброшенными станками. Прямо над этой зоной крыша цеха была полностью разрушена, и сквозь огромные проломы заливало яростное, полуденное солнце. Лучи света, пробиваясь сквозь висящую в воздухе вековую пыль, слепили глаза и полностью размывали фигуру у станка, превращая ее в дрожащее темное пятно.
Набравшись смелости, Максим сделал еще несколько быстрых шагов и подошел почти вплотную.
Его взгляд сфокусировался, и парень замер. Никакого человека здесь не было. Прямо над станиной станка дугой высились старые, согнутые вентиляционные трубы. На них чья-то рука давным-давно небрежно бросила засаленную, покрытую плотным слоем серой пыли ветошь, сшитую из старых рабочих роб синего цвета — точь-в-точь таких, какую носил его отец. Горячий ветер, врывавшийся с улицы через разбитые окна, с силой пролетал сквозь проржавевшие отверстия этих труб, увлекая за собой края синей ткани. Именно этот гуляющий сквозняк и создавал в полумраке жутковатый, ритмичный эффект человеческого дыхания.
— Фу-ух... — с непроизвольной, глуповатой улыбкой облегчения произнес Максим.
После всего пережитого кошмара — черного цирка Безликого, мертвых родственников и безумцев в масках из человеческой кожи — этот пустяковый обман зрения вызвал мощнейший выброс дофамина. На мгновение его накрыло волной невероятной легкости. Ему показалось, что все ужасы последних часов — лишь затянувшийся, душный кошмар, который привиделся ему на родном диване под гул старого холодильника. Вот-вот он проснется, допьет остывший чай и пойдет спать.
Но суровая, леденящая действительность вокруг шептала об обратном. Запах мазута был слишком реальным, ободранные о кирпичи пальцы саднили, а солнце пекло кожу по-настоящему.
Вдруг этот хрупкий момент спокойствия был разрушен. Из глубины труб, мимо которых проходил воздух, вместе с ветром донесся новый звук. Это было не просто завывание сквозняка. Из вентиляционной шахты, уходящей куда-то глубоко под фундамент завода, послышался отчетливый, тихий... металлический стук. Кто-то ритмично ударял по железу глубоко под землей, словно передавая сигнал.
Иллюзия покоя рассеялась.
Максим испуганно вскинул голову и бросил взор на разбитый потолок. Сквозь огромные проломы в крыше прямо ему в лицо ударил плотный, концентрированный столб полуденного солнца. Пылинки бешено закружились в золотом луче.
От этого резкого, ослепительного света в носу нестерпимо защекотало. Максим зажмурил глаза, пытаясь сдержаться, но организм не послушался.
Неожиданно резко и оглушительно громко он чихнул на весь цех.
— Апчхи!
В ту же секунду, похолодев от ужаса, парень мертвой хваткой зажал рот двумя руками, но было уже слишком поздно. По огромному, пустому заводу раскатистой волной пронеслось громкое, предательское эхо его чиха. Звук ударился о металлические фермы, отскочил от кирпичных стен и несколько раз повторился где-то в глубине заброшенных помещений.
Наступила звенящая, мертвая тишина. На секунду Максиму показалось, что пронесло.
Но уже в следующее мгновение из далеких коридоров завода, откуда уехали вурдалаки, еле слышно опять появился знакомый звук моторов. Сначала это был едва различимый, тонкий зуд, но он стремительно набирал силу. Охотники услышали его. Они разворачивали свои тяжелые станочные мопеды. Тр-р-р-р-вж-ж-ж... Тр-р-р-р-вж-ж-ж... Рев приближался с бешеной скоростью, заставляя вибрировать даже ржавые трубы над станком.
С дикой жутью в глазах, на грани очумелой, звенящей паники Максим стал судорожно крутиться по сторонам. Сердце колотилось в горле, вышибая из головы последние остатки дофаминового облегчения. Спрятаться за станком? Наведаются сюда — найдут сразу. Бежать обратно к пожарной трубе? Не успеет, перехвалят на полпути.
Взгляд Максима заметался по полу и снова наткнулся на согнутые вентиляционные трубы, откуда мгновение назад доносился ритмичный подземный стук. Жестяной короб вентиляции, уходивший прямо под бетонный фундамент завода, был частично разломан — там зияла темная, узкая дыра, ведущая куда-то в непроглядную глубь подземелья.
Эхо моторов уже ворвалось в соседний корпус. До их появления в этом цеху оставались считанные секунды.
Паника накрывает Максима с головой, времени на размышления нет!
Среди нарастающего рева моторов, когда паника уже готова была полностью парализовать разум, взгляд Максима зацепился за движение у самой стены.
Там, вдоль потрескавшегося плинтуса, быстро перебирая лапками, бежала крыса. Но это было не грязное, серое подвальное чудовище, каких ожидаешь увидеть на заброшенном заводе. Максим замер, не веря собственным глазам. Лоснящаяся шерстка, характерные пятна... Это существо было точь-в-точь похожим на его домашнюю крысу, которую он два года назад купил в обычном городском зоомагазине. Черно-белый окрас, аккуратные круглые ушки — это была его Машка.
— Машка?.. — беззвучно, одними губами прошептал Максим.
Мысль о том, что его домашний питомец оказался в этом безумном мире, казалась абсурдной. Но крыса вдруг остановилась. Она повернула мордочку в его сторону, смешно зашевелила усиками и издала едва слышный писк, словно действительно узнала хозяина. После этого она резко юркнула прямо в узкий пролом стены, у основания той самой вентиляционной трубы, откуда мгновением ранее доносился подземный стук.
Рев станочных мопедов оглушительной волной покатился по соседнему коридору. Вурдалаки в масках из человеческой кожи уже влетали на фабричный пандус, ведущий к этому цеху. Треск их газонокосилочных движков заполнял все пространство. Через секунду они будут здесь.
Выбора не осталось. Рассудок кричал, что это может быть очередной ловушкой Безликого, но сердце требовало идти за единственным знакомым живым существом.
Максим упал на живот, проехавшись грудью по грязному полу, и рыбкой скользнул в темноту пролома вслед за черно-белым хвостом. Он едва успел втянуть ноги, как в цех с диким заносом, поднимая тучи вековой пыли, влетели первые три всадника. Свет их тусклых, грязно-желтых фар полоснул по станкам и засаленной синей ветоши, которая продолжала мерно покачиваться от сквозняка, имитируя человеческое дыхание.
Максим забился поглубже в изгиб вентиляционного короба, сжимаясь в комок в кромешной тьме. Сверху, прямо над его головой, послышался скрежет тормозов и гортанный, разочарованный рык вожака банды. Преследователи кружили прямо над ним, но бетонные перекрытия надежно скрыли беглеца.
Буквально в полуметре перед лицом Максима в темноте снова блеснули две бусинки глаз. Черно-белый зверек тихонько пискнул и побег дальше, углубляясь в наклонную подземную шахту. Стук по металлу, который Максим слышал до этого, возобновился — теперь он звучат чуть ближе, ритмично содрогая жестяные стенки короба.
Максим совершил прыжок в неизвестность!
— Машка… — снова прошептал он, и этот шепот в узком пространстве прозвучал как молитва.
Максим пополз за ней, обдирая локти о шершавые стыки жестяного короба. Он уходил всё глубже и глубже по вентиляционной шахте. Позади, над головой, еще глухо доносился треск моторов и яростный клекот вурдалаков, но здесь, внизу, царил свой собственный, подземный мир. Впереди, рассекая густую темноту, виднелся резкий поворот, загадочно освещенный теплым, почти домашним светом. Именно там, в этом светлом пятне, только что мелькнул знакомый черно-белый хвостик.
Тяжело дыша и продвигаясь на локтях, Максим добрался до поворота. Шахта здесь круто изгибалась и уходила не под землю, а, вопреки его ожиданиям, вела куда-то вбок.
Прямо перед ним короб заканчивался. Шахта выходила крупной ржавой решёткой на улицу.
Сквозь прутья решетки пробивался тот самый яркий свет. Максим зажмурился, подполз вплотную и осторожно прильнул глазами к металлу. Его взгляду открылся совершенно иной пейзаж, заставивший парня на мгновение забыть, как дышать.
Это была не просто территория завода. Решетка выходила на внутренний, скрытый от глаз двор-колодец, зажатый между огромными кирпичными корпусами. И этот двор был обитаем.
Прямо под вентиляционным выходом, на куче старых автомобильных покрышек, сидела Машка. Она спокойно чистила лапками мордочку, словно приглашая хозяина выйти наружу. А чуть дальше, посреди двора, стоял человек. Он спиной к Максиму методично бил маленьким молотком по подвешенному на цепи куску рельса — именно этот ритмичный металлический стук Максим слышал, находясь в цеху.
Человек был одет в чистую, хотя и поношенную одежду, и на нем совершенно точно не было жуткой кожаной маски. Вокруг него были аккуратно расставлены ящики с какими-то инструментами, а на костре в старой железной бочке кипела вода, источая умопомрачительный запах нормальной, человеческой еды — печеной картошки и травяного чая.
Но самым странным было не это. На стене корпуса, прямо над головой этого человека, огромной белой краской было выведено название, от которого у Максима похолодело внутри. Там красовалось название зоомагазина, в котором он когда-то купил Машку в своем родном городе.
Максим на секунды закрыл глаза, пытаясь совладать с безумно колотящимся сердцем. Из-за решетки донесся резкий, достаточно громкий голос незнакомца:
— Вот тебя здесь никто не ждал!
По телу Максима прошел леденящий, парализующий холод. В голове вспыхнула паническая мысль: Он знает! Он знает, что я здесь, в шахте вентиляции! Живот скрутило от ужаса. Затаив дыхание, Максим прильнул к ржавым прутьям и стал пристально смотреть на человека, стоящего возле бочки, ожидая, что тот сейчас вскинет оружие и направит его на решетку.
Но человек даже не повернулся в его сторону. Он лишь недовольно повернул голову влево, где на автомобильных покрышках копошился черно-белый зверек.
— Опять пришла воровать, зараза? — продолжал мужчина возмущенно ворчать на крысу. Он замахнулся на нее пустой жестяной кружкой, и Машка, шустро пискнув, отпрыгнула за ящик с инструментами.
Максим тихо, судорожно выдохнул. Силы на мгновение оставили его. Он бессильно сложил руки на пыльном дне вентиляционной шахты и уперся в них лбом. Горячий лоб прижался к грязному металлу, а в голове крутился неистовый, хаотичный вихрь мыслей.
«Что же делать?.. Что, черт возьми, делать? — лихорадочно думал он, чувствуя, как рассудок начинает трещать по швам. — Это какая-то чертовщина. Дикая, немыслимая чертовщина! Куда я попал? Как вообще такое может быть? Это какая-то временная дыра, или это совершенно другая реальность? Кто все эти люди в масках? Откуда здесь вывеска моего зоомагазина и моя собственная крыса?»
Он до боли сжал кулаки. В голове упрямо пыталось выстроиться хоть какое-то логическое объяснение, за которое можно было зацепиться, чтобы не сойти с ума.
«Да... Точно. Наверное, в моей квартире откуда-то взялся временной разлом. Прямо там, на диване. Но когда? Почему его не было там раньше? Столько лет я сидел в этом зале, и ничего не происходило... Я уже ничего не понимаю!»
Максим поднял голову и снова посмотрел сквозь решетку. Мужчина у бочки спокойно помешивал варево длинной деревянной ложкой. Пахло настоящим, домашним уютом, который так дико контрастировал с ржавыми руинами завода и ревущими где-то вдалеке моторами вурдалаков. Этот человек явно жил здесь по своим законам и не выглядел сумасшедшим монстром. Выбора у Максима, по сути, не было: оставаться в шахте — значит рано или поздно быть перехваченным бандой на мопедах, которая прочесывала цех. Нужно было выходить наружу и искать ответы.
Максим стоит перед выбором — открыться незнакомцу или продолжить наблюдение.
Звук моторов накатил внезапной, удушающей волной. На этот раз треск раздался не сверху, а прямо там, по ту сторону решётки. Максим в ужасе отпрянул, отползая назад в спасительную темноту жестяной шахты, но взгляда от решётки не отвёл. Он замер, превратившись в слух и зрение.
Во двор-колодец через узкий бетонный проход один за другим начали заезжать всадники. Мужчина у костра даже не шелохнулся. Он продолжал помешивать варево, словно приезд банды вурдалаков был для него обычным делом. Он как будто всех их знал.
Мародеры затормозили в самом центре двора, глуша свои неистово стрекочущие мопеды с пропеллерами. Слезли с сидений и плотной, давящей стеной двинулись к бочке. Главарь шёл впереди. На его лице всё так же жутко топорщилась маска из сшитых кусков человеческой кожи. Подойдя вплотную к повару, вожак резко выхватил пистолет из грубой самодельной кобуры на поясе, наставил ствол прямо в затылок мужчины и резко, громко произнёс:
— БУХ!
После этого он шутовским жестом обернулся к своим головорезам, словно ожидая одобрения. Банда тут же взорвалась диким, глумливым хохотом. Лидер опустил пистолет и, грубо толкнув мужчину в плечо, продолжил:
— Жрать готово?
— Конечно... — очень учтиво, но с явной, едва скрываемой дрожью в голосе промолвил человек.
Главарь наклонился над бочкой, шумно втянул ноздрями поднимающийся пар и громко, удовлетворенно выдохнул:
— Сразу видно — хочет жить. Насыпай!
Вся банда с шумом уселась за импровизированный стол, наспех сколоченный из фанеры и ящиков для инструментов. Человек засуетился. Словно лакей или официант в дешевом придорожном кафе, он принялся торопливо разливать по жестяным чашкам дымящуюся картошку с травами и подносить её к столу.
От этого запаха у Максима, который не помнил, когда ел в последний раз, рот мгновенно наполнился слюной. Он судорожно сглотнул, со страхом думая лишь об одном: «Только бы желудок не забурчал, только бы не выдать себя сейчас...»
Повар встал чуть в стороне, испуганно склонив голову и пряча дрожащие руки за спину. Вурдалаки же набросились на еду с неприкрытым, истинно свинским голодом. Это было омерзительное зрелище: они жрали в прямом смысле слова, даже не снимая своих жутких кожаных масок, а лишь приподнимая их края у подбородков. Ошметки еды летели во все стороны. Они громко, перебивая друг друга, что-то обсуждали, матерились и ржали словно кони, стуча кружками по фанере.
Когда грязная трапеза подошла к концу, один из бандитов сыто отрыгнул и с силой швырнул пустую чашку прямо под ноги повару.
— Задолбала твоя картошка! Хотим чего-то другого! — рявкнул он со злым, хриплым хохотом. — Ты хоть крысу свою черно-белую приготовь в следующий раз, всё нажористее будет!
Мужчина лишь сильнее вжал голову в плечи, ничего не ответив. Главарь медленно поднялся из-за стола, вытирая испачканные в мазуте и жире пальцы о штаны. Он подошел к повару почти вплотную, заглядывая своими безумными глазами сквозь прорези маски прямо ему в душу:
— Ты сегодня ничего подозрительного здесь не видел? Чужаков? Шумы?
Максим внутри шахты весь напрягся, его пальцы мертвой хваткой впились в жестяное дно короба. Сердце сделало кульбит и остановилось. У повара был идеальный шанс сдать его.
— Нет! — судорожно, слишком быстро ответил человек, замотав головой. — Никого не было. Ветер только трубы шатает.
Главарь подержал паузу, словно взвешивая его слова, а затем пренебрежительно похлопал его по щеке:
— Ладно. Живи пока.
Мародеры нехотя поднялись, расселись по своим станочным мопедам, двор снова наполнился оглушительным треском движков и свистом пропеллеров. Они рванули с места и исчезли в том же узком проходе, через который приехали. Во дворе снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском догорающих в бочке углей.
Максим сидел в темноте вентиляции и вообще не знал, что делать. Его мысли путались. С одной стороны, этот человек только что спас его, не выдав банде. С другой стороны, повар сделал это из чистого страха за свою жизнь — ведь если бы вурдалаки узнали, что он укрывает кого-то или недосмотрел, его бы убили на месте. Доверять ему полностью было смертельно опасно: при малейшей угрозе он сдаст Максима не задумываясь.
Внизу, во дворе, мужчина тяжело вздохнул, опустился на колени и стал собирать разбросанные бандой грязные чашки. Из-за ящиков снова робко показалось черно-белое тело Машки.
«Знал ли повар о том, что я был в шахте, или нет? Если знал, то почему не сдал этим уродам? А если знал, то почему не позвал меня раньше, когда мы были одни?» — мысли Максима метались, как испуганные птицы в клетке.
Он почувствовал, как к горлу подкатывает дурнота. «Ух, это уже паранойя... Откуда он мог знать, что я здесь? Он ведь даже в сторону мою ни разу не посмотрел. Просто ворчал на крысу».
Но холодный расчет возвращал на землю. Рано или поздно вурдалаки вернутся. Если они еще раз внимательно прочешут тот верхний цех, они додумаются заглянуть в разломанный короб вентиляции. Тогда он окажется в ловушке. Нужно было что-то предпринимать. Максим судорожно перебирал в голове планы один за другим: отползти назад, попробовать найти другой выход, затаиться...
Вдруг человек во дворе, собиравший грязную посуду, остановился. Он тяжело прокашлялся и чётко, утвердительно произнёс в пустоту:
— Тебе давно пора выходить.
Максим замер, судорожно сглотнув. «Он снова говорит с крысой, — попытался успокоить себя парень. — Машка ведь крутится где-то там, у его ног. Точно, он просто сумасшедший от одиночества старик, который болтает с животным».
Чтобы убедиться в этом и окончательно осмотреться, Максим бесшумно подполз обратно к ржавой решётке. Но стоило его лицу оказаться у самых металлических прутьев, как произошло то, чего он боялся больше всего.
Человек во дворе резко, с неестественной для его возраста точностью развернулся на каблуках. Его глаза уставились прямо в темный проем вентиляционной шахты. Не на ящики, не на покрышки, а безошибочным прицелом — прямо в зрачки Максима.
— Пора, — повторил он снова, и в его голосе больше не было той испуганной лакейской дрожи. Он звучал глубоко и властно.
У Максима в ту же секунду связало всё тело. Страх сковал мышцы мертвым узлом, он не мог ни отпрянуть назад в темноту, ни издать хотя бы звук. Человек медленно пошел к стене, не отводя взгляда от решётки.
Вдруг парень заметил то, чего не видел из-за темноты и спины мужчины раньше. На руке повара, повыше запястья, из-под засаленного рукава куртки виднелся старый шрам. Точно такой же шрам был у отца Максима — след от сорвавшейся фрезы, который парень помнил с самого детства.
Человек подошел к вентиляционному выходу, протянул руку и уверенным движением рванул ржавую решётку на себя. Она поддалась с оглушительным скрежетом, словно прутья удерживались на честном слове.
Максим раскрыт, и бежать больше некуда!
— Пожалуйста, не надо! — испуганно вырвалось изо рта Максима. Голос сорвался на хриплый, детский фальцет.
Тяжелая ржавая решетка осталась в руках мужчины. Он не бросил её, а медленно, аккуратно отставил в сторону к кирпичной стене. По мере того как его руки опускались, яркий полуденный свет постепенно, слой за слоем, открывал его лицо.
Максим обомлел. Внутри всё перевернулось. Глаза округлились, дыхание перехватило, и из груди едва не вырвался громкий крик радости, который он в последнюю секунду успел задушить до судорожного полушепота:
— Семёныч!..
Да, черт возьми, это был он! Семеныч — лучший друг его отца, дядя Коля, старый токарь-универсал, который нянчился с Максимом на том самом заводе, когда отец брал его с собой в цех. Именно Семеныч когда-то подарил ему Машку, найдя объявление в местном зоомагазине, и именно его шрам от сорвавшейся фрезы Максим так хорошо помнил.
— Да как?.. Да блин, какого черта?! — шептал Максим, чувствуя, как по щекам катятся слезы облегчения.
Весь этот жуткий, вывернутый наизнанку мир на долю секунды перестал казаться смертоносным. Раз здесь Семеныч, значит, есть логика. Значит, есть надежда. С дрожащей, безумной улыбкой Максим подался вперед и протянул руку мужчине прямо из проема вентиляционной шахты.
Семеныч крепко, по-рабочему мозолисто схватил его за ладонь и одним мощным рывком помог Максиму вылезти наружу. Парень неуклюже вывалился на кучу покрышек, подняв облако пыли. Черно-белая Машка тут же подбежала ближе и запрыгнула Максиму на плечо, щекоча усами ухо.
Старый токарь огляделся по сторонам, прислушиваясь к далекому гулу завода, а затем быстро задвинул решетку обратно, маскируя лаз.
— Здорово, малец, — тихо, но твердо сказал Семеныч, и на его лице проступила глубокая, усталая грусть. — Не думал, что ты так скоро прыгнешь вслед за ними. Я ведь потому тебя вурдалакам и не сдал. Знал, что это ты там сопишь. Машка тебя еще с верхнего яруса учуяла.
— Семеныч, объясни... — Максим схватил его за рукав синей робы. — Где мы? Моя семья... я видел их в каком-то черном цирке. Безликий сказал, что они... что была авария? А ты? Почему здесь вывеска из нашего города?
Семеныч молча подошел к кипящей бочке, снял с огня кружку с горячим отваром и протянул Максиму.
— Пей. Тебе силы понадобятся. А насчет аварии... Безликий тебе не соврал, Максим. Твоя семья действительно разбилась на том шоссе. Семь лет назад. И меня тогда зацепило, в соседней машине ехал. Ты просто... заблокировал это в своей голове. Сидел на своем диване, крутил пульты и выдумывал, что вы все просто в ссоре. Бежал от реальности.
Максим замер с кружкой в руках. Слова Семеныча били больнее, чем удары вурдалаков.
— А этот завод... — Семеныч обвел рукой разрушенные корпуса. — Это не временная дыра, Макс. Это твоя изнанка. Твое подсознание, смешанное с остатками памяти твоей семьи. Безликий строит свои манежи на фундаменте нашей боли. Это место — то, что осталось от твоих лучших детских воспоминаний после того, как всё рухнуло. А те твари на мопедах в кожаных масках... — Старик зловеще понизил голос. — Это мысли о забвении. Они срезают лица с тех, кто сдался, и заставляют их забыть, кем они были.
Правда оказалась оглушительной, но времени на шок нет.
Семеныч тяжело опустился на ящик за фанерный стол, повернулся в полтела к Максиму и твердо сказал:
— Ну что расплылся? Соберись. Садись и слушай.
Он резко выдернул из кармана робы измятый, пожелтевший лист бумаги и огрызок карандаша. Не теряя ни секунды, старик начал размашисто, уверенно набрасывать на листе карту. Линии ложились четко, обрисовывая лабиринты бесконечных пролетов.
— Сам ты отсюда не выберешься, завод огромный, — Семеныч постучал карандашом по бумаге, отмечая крестом их двор-колодец. — Твоя задача — выйти через южные товарные ворота. Там забор обрушен. Сразу за ним начнется серая зона. Тебе нужно попасть в место под названием Утопия.
Максим вздрогнул. Утопия. Так в его родном городе в шутку называли старый рабочий район на окраине, где он родился и вырос. Это был тихий сектор с двухэтажными домами, утопающими в зелени, где все знали друг друга по имени.
— Да, малец, именно туда, — кивнул Семеныч, словно прочитав его мысли. — Твоя Утопия — это ядро того, что еще не успел сожрать Безликий. Когда доберешься, не оборачивайся на пустые дома. Беги сразу к третьей продольной. Там тебе будет нужно найти бабушку Нюру. Помнишь ее? Нашу соседку, что вечно сидела на лавочке у подъезда и угощала тебя мятными конфетами? Она жива в твоей памяти чистой и нетронутой. Она — твой единственный проводник. Баба Нюра подскажет, куда идти дальше и как окончательно разорвать этот морок.
Семеныч протянул Максиму сложенную карту. Пальцы парня коснулись грубой бумаги, и в этот момент Машка на его плече тревожно застрекотала, уставившись в сторону бетонного прохода во двор.
Вдалеке, перекрывая гул ветра, снова раздался глухой, яростный треск газонокосилочных моторов. Вурдалаки возвращались. Вожак понял, что старик ему соврал.
— Забирай карту и беги через вентиляцию обратно, но на развилке бери вправо, к складам! — Семеныч резко вскочил, хватая свой молоток. — Быстрее, Макс! Если они найдут тебя здесь, Утопия исчезнет навсегда!
Максим снова должен бежать, но теперь у него есть цель!
Максим быстро, до боли в ребрах обнял Семеныча. Тот молча подсадил его, помогая запрыгнуть обратно в узкий жестяной короб, и уверенным движением захлопнул ржавую решетку. Старик развернулся и спокойно пошел в середину двора — дожидаться приезда всадников, выигрывая для парня каждую драгоценную секунду.
Максим, затаив дыхание, пятился назад по трубе, но не мог оторвать взгляда от решетки. Из темноты он увидел то, что заставило его сердце заледенеть. Во двор с ревом влетели мопеды. Главарь банды не стал тратить время на допросы. Он резко вскинул пистолет и в упор застрелил Семеныча. Старый токарь упал на пыльную землю. Максим зажал рот, чтобы не закричать, когда вожак мародеров наклонился над телом, быстрым движением срезал с Семеныча лицо и поднял его над головой как трофей, издав дикий, победный крик — точь-в-точь как индейцы апачи, срезающие скальпы со своих врагов. Банда вокруг него зашлась в безумном хохоте.
Паника прикрутила к ногам Максима невидимые пружины. Понимая, что времени больше нет, он стал двигаться по шахте невероятно проворно, обдирая локти в кровь.
Выбравшись через пролом на том же втором этаже заброшенного цеха, Максим на секунду замер. Вдруг чьё-то тяжёлое, прерывистое дыхание прямо за спиной напрягло его до ужаса. Онемев от страха, он медленно повернулся, готовый увидеть чудовище... но перед ним опять были лишь согнутые трубы с засаленной ветошью, раскачиваемой сквозняком.
— Тьфу! — яростно плюнул он со вздохом облегчения.
Развернув мятый листок, Максим поспешил вперед, строго следуя наброскам Семеныча. Он прыгал по бетонным обломкам, летел вниз по лестницам и выскочил через разрушенные южные ворота завода. Сзади снова нарастал лавинообразный рев моторов — мародеры напали на его след.
Максим бежал изо всех сил через огромное, покрытое пеплом поле. Вдали уже виднелись знакомые с детства очертания малоэтажных домов. Но на заднем плане, всего в паре километров и стремительно сокращая дистанцию, его догоняли всадники. Тр-р-р-р-вж-ж-ж! Свист их пропеллеров уже бил по ушам.
Влетев на окраину жилого массива, Максим вспомнил жесткий наказ Семеныча: не оборачиваться на пустые дома. Вокруг стояла мертвая, зловещая тишина, окна заброшенных двухэтажек казались черными глазницами, но парень упрямо смотрел только вперед. Не оборачиваясь, превозмогая жуткую боль в легких, он рванул по памяти прямо к третьей продольной улице.
Всадники дышали в спину. До них оставались считанные метры, Максим буквально кожей чувствовал жар их грязных выхлопных газов и безумное улюлюканье за спиной. Еще секунда — и его сомнут, срежут лицо...
Но стоило ему пересечь невидимую черту и вбежать на третью продольную улицу, как преследователи внезапно остановились.
Рев моторов стих, перейдя на холостой натужный лай. Максим, едва переводя дыхание, оглянулся. Всадники замерли на границе улицы, словно наткнулись на прозрачную стену. Ни один мопед не пересек черту. Они лишь провожали парня злобными, полными бессильной ярости взглядами из-под своих жутких кожаных масок. Эта улица была для них запретной зоной.
Максим повернулся лицом к району своего детства. Прямо посреди улицы, на старой деревянной лавочке у покосившегося подъезда, сидела пожилая женщина в платке. На ее коленях лежала знакомая черно-белая Машка.
Максим согнулся пополам, уперевшись руками в колени. Легкие горели огнем, сердце бешено колотилось в ребра. Громко, со свистом выдохнув, он выпрямился и медленно двинулся в сторону знакомой старушки.
Буквально через триста метров район вокруг него начал стремительно оживать. Изменился сам воздух — он перестал пахнуть пеплом и мазутом, наполнившись ароматом цветущей сирени и свежей выпечки, хотя на дворе, по ощущениям Максима, была глубокая осень. Откуда ни возьмись на тротуарах появились люди. Все они были в чистой, аккуратной одежде, с невероятно счастливыми, сияющими лицами. Прогуливаясь парами и целыми семьями, они приветливо улыбались и дружескими взмахами рук приветствовали Максима, будто знали его всю жизнь.
Парень шёл сквозь эту толпу, как в тумане. Он по-прежнему ничего не понимал, но внутри уже наступило то самое тупое онемение, когда практически перестаешь удивляться всему тому трэшу, что происходил с ним в последнее время. Честно говоря, он так особо и не понял, что именно наговорил ему Семёныч перед смертью про изнанку реальности, аварию и подсознание. В его голове четко отпечаталось только одно: старый токарь помог ему выбраться из всего того кошмара и в буквальном смысле спас ему жизнь ценой своей собственной.
Максим подошел к покосившемуся деревянному подъезду, где на лавочке почевала бабушка Нюра. Черно-белая Машка, сидевшая у нее на коленях, приветливо пискнула.
— Здравствуйте, баб Нюр, — по-пацански, как в далеком детстве, бросил он, шмыгнув носом.
— Доброго, доброго, милок, — ласково прошамкала старушка, близоруко щурясь на него сквозь толстые стекла очков. — И давно ты к нам путь держишь?
— Да нет, и дня не прошло, быстро добрался, — кокетливо, пытаясь скрыть дрожь в голосе, ответил Максим.
— Откуда же путь держишь, милок? — поинтересовалась бабушка Нюра, запуская руку в глубокий карман своего вязаного кардигана, явно нащупывая там те самые мятные конфеты.
— Да рядом тут... с завода, — простодушно ответил Максим, кивнув в сторону южных ворот, откуда только что прибежал.
— ОТКУДА?! — внезапно рявкнула старушка.
Ее лицо мгновенно изменилось. Добродушные морщинки разгладились, превратившись в жесткие, глубокие складки. Глаза за стеклами очков вспыхнули нечеловеческим, грозным блеском. Она резко выпрямилась на лавке, и Машка с испуганным писком сорвалась с ее коленей, прячась за ноги Максима. Люди на улице Утопии в ту же секунду замерли, как в игре «Море волнуется раз». Их счастливые улыбки застыли, превратившись в одинаковые, пустые гримасы.
Ситуация в Утопии резко накалилилась!
Голос бабы Нюры изменился до неузнаваемости. Он стал рокочущим, тяжелым, будто доносился из самой преисподней, словно в дряхлое тело старушки в одно мгновение вселился кто-то чужой и невероятно древний.
— Кто ты и как сюда попал? — спросила она, и в каждом слове сквозило яркое выражение настороженности, леденящего недовольства и угрозы.
Максим отшатнулся, чувствуя, как по спине снова пробежали мурашки. Жители на улице продолжали стоять неподвижно, уставившись на него своими застывшими, фальшивыми улыбками.
— Баб Нюр, это я, Максим! Максим Волошин. Помнишь меня? — парень испуганно замахал руками. — Я от Семёныча. Дяди Коли. Это он мне велел тебя найти! Он карту мне дал!
При упоминании этого имени атмосфера вокруг мгновенно разрядилась, словно лопнул натянутый провод. Лицо бабули в секунду изменилось, гневная маска сползла, уступив место глубокой, искренней грусти. В ту же секунду люди на улицах Утопии снова задвигались, зашумели, как ни в чем не бывало продолжая свои счастливые прогулки.
— Колька... — тихо, с надрывом промолвила Нюра, и ее плечи как-то сразу осунулись. — Он ведь как год назад пропал. Ушел и не вернулся. Где ты его видел, милок?
— На заводе, откуда я только что прибежал, — всхлипывая, продолжил Максим, и слезы, которые он сдерживал всю дорогу, наконец брызнули из глаз. — Это он мне помог... Он спас меня. Они... они... Они убили его, баб Нюр! Прямо у меня на глазах!
Старушка тяжело опустила голову, ее сухие губы задрожали.
— Чёртов Безликий и его черти... — Глубоко, с горькой обидой выдохнула бабушка. — Эх, Колька, Колька... Сколько раз я ему говорила: не ходи ты за третью продольную, не ищи правды там, где всё умерло.
Она резко подняла глаза на Максима, и в них снова появился строгий, пронзительный блеск, но на этот раз уже без потусторонней злобы. Баба Нюра похлопала ладонью по деревянной скамье рядом с собой.
— Садись и рассказывай, милок. Да побыстрей. Времени у тебя совсем немного. Если Безликий забрал лицо Кольки, он теперь знает, что ты здесь. Скоро весь этот район затрясется. Рассказывай всё: как ты на диване сидел, как в цирке очутился, и что это чудовище от тебя хотело!
Максим сидит на лавочке в Утопии, и тучи над районом детства начинают сгущаться.
Он говорил взахлеб, напрягая каждую жилку. Он отчаянно пытался словами перенести весь тот ужас, безумные вкусы странных блюд и давящие ощущения от манежа прямо в голову бабушке Нюре. Старушка слушала его молча. Ее лицо было серьезным, вдумчивым, а пальцы методично перебирали в кармане четки — самодельные деревянные шарики.
Как только парень закончил, старушка резко выпрямилась и громко хлопнула в ладоши.
Звук хлопка эхом разнесся по улице, и в ту же секунду все счастливые люди вокруг послушно развернулись. Словно муравьи, почувствовавшие приближение грозы, они слаженно и быстро начали возвращаться в свои дома. Баба Нюра, будто матка этого странного человеческого муравейника, телепатически передала им команду спрятаться.
— Так, Максим, — молвила Нюра, и ее голос снова стал обычным, человеческим. — Иди за мной.
Она медленно поднялась с лавки и пошла в подъезд. Ее квартира находилась на первом этаже, сразу прямо по коридору. Старушка толкнула старую деревянную дверь — та оказалась не закрыта на засов. Зайдя внутрь, баба Нюра сразу устремилась на кухню. Максим замер на пороге, оглядывая знакомые узоры на обоях из своего детства.
— Что встал как вкопанный? — рявкнула бабушка из темноты коридора. — Еще раз повторяю: у тебя мало времени!
Она полезла куда-то глубоко в старый навесной шкаф, долго ковыряясь среди банок и пыльных коробок. Наконец, из недр мебели донеслось торжествующее: «Наконец-то, вот он!», а следом тихое, самоироничное: «Совсем память отшибло, старая ты карга…»
Повернувшись к Максиму, она протянула руку:
— На, держи. Смотри не потеряй, это твой билет обратно.
На ладони старушки лежал тяжелый, покрытый темной патиной ключ.
— А теперь слушай, — строго продолжила она. — Ты должен добраться в самый центр Утопии. Там стоит здание в форме раскрытой книги — наша старая окружная библиотека. Твоя цель — самый последний этаж. Там, под потолком, найдешь массивную железную дверь на чердак. Этот ключ от нее. Но самое главное…
Баба Нюра принялась торопливо шурудить в своем вязаном кардигане. Покопавшись пару секунд, она достала ту самую, знакомую с детства мятную конфету в шуршащем фантике.
— Перед самым входом в библиотеку съешь ее, — бросила старушка, вкладывая леденец ему в ладонь.
— Зачем? — удивился Максим, переводя взгляд с ключа на конфету.
— Не задавай лишних вопросов! — отрезала баба Нюра, отвернувшись к окну, за которым небо над районом уже начало неестественно потихоньку пошатываться и темнеть. — Просто съешь. Ну… в путь! В путь!
— И всё? А дальше-то что? — воскликнул Максим, чувствуя, как паника снова подступает к горлу. — Что мне делать на чердаке?
— Дальше сам всё поймёшь.
— Да что я пойму?! — опять брякнул Максим.
— Всё поймёшь, — баба Нюра мягко, но настойчиво подтолкнула его к выходу из квартиры. — Главное — не останавливайся на этажах, что бы ты там ни услышал. И помни про конфету. Перед тем как войти — съешь. Беги, Максим. Нас уже ищут.
Максим бежит к своему последнему шансу на спасение!
Максим сжал ключ и конфету в кулаке, выскочил из подъезда и мгновенно оцепенел. Только что живая, веселая и дышащая энергией улица будто умерла за пару секунд. Вокруг не было ни души, только жуткий, грязный осенний ветер с воем носился между домами, поднимая в воздух сухие листья, обрывки газет и вещи, брошенные людьми после хлопка бабы Нюры. Долго не думая он припустил по безлюдной третьей продольной в сторону центра, где над двухэтажными домами уже зловеще высился угловатый силуэт огромной библиотеки-книги.
Он стремился к центру, едва переставляя чугунные ноги. В голове бурлила дикая каша, в которой смешались все безумные события этого бесконечного дня, слова Семеныча и приказы бабы Нюры.
«Черт возьми... Что я вообще делаю?!» — в отчаянии задался вопросом Максим, сжимая в одном кулаке холодный ключ, а в другом — мятный леденец.
Приближаясь к зданию библиотеки, он стал замечать, что на перекрестках и в подворотнях начали собираться организованные компании молодежи по три-четыре человека. Все они были одеты в странном, агрессивном стиле стимпанк: кожаные жилеты, куртки с заклепками, тяжелые ботинки и медные гогглы на лбах. Они молча провожали его тяжелыми взглядами.
Максим добежал до массивных дверей библиотеки-книги, рванул створку на себя и ступил на порог. В ту же секунду все, кто находился в холле первого этажа, резко — как по команде — повернулись к нему и мертвой стеной задвигались в его сторону. От дикого испуга парень выскочил обратно на улицу, но там его уже поджидала вся та стимпанк-молодежь. Они окружили крыльцо, держа наперевес бейсбольные биты и куски ржавой арматуры. Кольцо сжималось.
Тут Максим судорожно начал шарить по карманам, вспомнив про конфету. Пальцы не слушались. Он неуклюже вытащил её из кармана куртки и от сильной дрожи выронил прямо на грязный асфальт.
Резко, без раздумий, Максим упал на колени. Плевать на гордость, плевать на грязь — прямо на карачках он начал разворачивать дрожащими руками шуршащий фантик. Шаги нападающих гремели уже в полуметре. Наконец фантик поддался, и Максим быстрым, отчаянным движением закинул леденец себе в рот.
Яркий, обжигающий вкус ядреной перечной мяты мгновенно ударил в нос и прошиб до самых слез. Голова в секунду прояснилась, словно из нее вытряхнули всю тяжелую, дурманящую пыль этого мира.
Максим перевел взгляд вниз. Рядом с его руками, все еще сжимающими пустой фантик на асфальте, стояли тяжелые ботинки подростков. И эти ботинки вдруг... начали синхронно отступать назад. Максим, не поднимая глаз, стал медленно подниматься с колен. Когда он наконец выпрямился и поднял голову, его челюсть отвисла. В разные стороны от библиотеки, лениво переговариваясь и волоча за собой биты и арматуру, уходили толпы обычных молодых людей. Они больше не обращали на него никакого внимания. Мята разрушила морок, заставив чужие агрессивные мысли соскользнуть с его разума.
— Вот ты кретин, кретин! — вслух ругал себя Максим, тяжело дыша. — Сказали же: съешь сразу! Что там еще говорила бабуля? Вспоминай, голова твоя дырявая! Не останавливаться на этажах... Точно.
Максим судорожно поправил на себе помятую куртку, отряхнул испачканные штаны, будто шел на важное собеседование, а не спасал свою жизнь, и снова открыл двери здания.
Внутри всё преобразилось. Холл библиотеки жил своей обычной, тихой жизнью. Студенты листали каталоги, пахло старой бумагой, где-то уютно шуршали страницы. Никто больше не собирался его атаковать. Максим уверенно проследовал вглубь холла, направляясь к электронному турникету, за которым, лениво разгадывая кроссворд, стоял пожилой охранник в серой форме. В кармане Максима лежал тяжелый ключ от чердака, а впереди высились лестничные пролеты последнего испытания.
Охранник резко встал, отчего Максим инстинктивно дернулся назад, готовый защищаться. Но мужчина лишь нажал кнопку на турникете и учтиво произнес:
— Добро пожаловать в окружную библиотеку города Утопия.
Максим растерялся, не зная, как реагировать. Он нелепо закивал, наклоняясь к нему, точно японец, и быстрым шагом проскочил через турникет. Остановившись перед первой ступенью огромной парадной лестницы, он вдумчиво произнес про себя: «Неужели это конец этого кошмара?» Тяжело выдохнул и пошел вверх. До финала — пока совершенно непонятного — его отделяло целых 28 этажей.
Он прошел первых два пролета. На душе стало так тепло и безмятежно, мятный вкус дарил ложное чувство безопасности. Но на третьем пролете его ждали новые приключения. Только Максим шагнул к четвертому этажу, как краем глаза заметил движение. Он повернулся назад: из левого крыла третьего этажа медленно выходили люди в тех самых жутких кожаных масках. Максим обледенел от страха. Он резко бросился вверх, но на площадке четвертого этажа уже стояли другие преследователи.
Парень застыл, как железный стержень, вмерзший в гладь зимнего озера. Тело вибрировало от ужаса. Лихорадочно прокручивая в голове любые действия, которые помогут спастись, он кричал внутреннему «я»: он не может погибнуть вот так, прямо у самого финала, после всего, что прошел! Вдруг он решился: он не будет беззащитной жертвой, он нападет на них первым! Но в последний момент перед глазами вспыхнула смерть Семеныча. Максим передумал. Опустив руки, он просто тихо, покорно начал идти наверх, к площадке четвертого этажа. Словно на казнь, полностью приняв свою участь.
Но, дойдя до верха, он замер. Люди в масках не подходили к нему ближе двух метров. Они топтались на месте, злобно, ехидно улыбаясь от какой-то скрытой безысходности. Мятная защита бабы Нюры работала как невидимый барьер!
Осознав это, Максим мгновенно осмелел. На первой же ступеньке ведущей на пятый этаж он начал скакать. В пролёте между четвертым и пятым этажами он с сумасшедшим взглядом начал дико кривляться, обзывать людей в масках и показывать им неприличные жесты. И тут случилось непоправимое. От дурацкого смеха сосательный леденец выскочил у него изо рта и с глухим стуком упал на грязный пол.
В ту же секунду люди в масках разом шагнули к лестничной клетке. Невидимый барьер рухнул. Максим с воплем упал на колени, схватил покрытую пылью конфету и закинул обратно в рот. Вурдалаки резко замерли, но остановились уже чуть ли не в полутора метрах от ступеней, тяжело дыша через прорези в коже.
— Ты идиот, Максим! Ты долбаный идиот! — в ярости закричал на себя Максим, поднимаясь на ноги. — Какой же ты кретин!
Дальше путь превратился в сущий ад. Конфета таяла, кольцо сужалось. Ему приходилось буквально прижиматься к перилам, проскакивая ступени следующих этажей, чтобы висящие над ним твари не задели его своими грязными руками.
На двенадцатом этаже его пронзил знакомый, до боли родной голос:
— Максимка, не уходи от нас... Мама с папой любят тебя.
Он притормозил в пролете между двенадцатым и тринадцатым этажами. На площадке внизу действительно стояла его мама.
— Максимка, я так соскучилась, — ласково сказала она, протягивая руки. Из правого крыла к ней вышел молодой отец Максима — именно такой, каким парень запомнил его перед тем, как тот ушел из семьи.
— Макс, не расстраивай маму, — твердо произнес отец. — Ты нам нужен. Всё будет хорошо, мы снова будем все вместе, как тогда.
У Максима покатились из глаз слезы, застилая взор. Словно под гипнозом, он спустился на ступень ниже.
— Мама... — всхлипывая, произнес он.
Но, опустив глаза, Максим заставил себя вглядеться сквозь пелену слез. В полутора метрах от перил, вытянув вперед руки, стоял человек в маске из сшитой кожи с самодельным ножом за поясом. Морок Безликого пытался пробить его оборону самыми святыми воспоминаниями. Максим судорожно вытер рукавом слезы.
— Прости, мам, мне пора, — мертвым голосом произнес он, развернулся и бросился на тринадцатый этаж.
Вслед ему тут же донесся грубый, искаженный голос «матери»:
— Ты никогда не блистал умом!
— Идиот! — поддакнул «отец».
Рыдая от боли и злости, Максим проскакивал ступени через одну, быстро поднимаясь вверх. Двадцать второй этаж. Он задыхался, легкие разрывались от усталости. Вдруг из коридора донеслось:
— Я знал, что ты справишься.
Из-за угла показался Семеныч. Живой, целый.
— Только на этом этаже нужно пройти через крыло, чтобы попасть на двадцать третий, — старик дружелюбно протянул Максиму руку. — Идем.
— Семеныч... — с красными от слез глазами выдохнул Максим и уже протянул ладонь в ответ, как вдруг резко отдернул ее. На запястье Семеныча не было шрама от фрезы.
Подняв глаза, Максим с ужасом разглядел грубые нитки по краям. Это был не Семеныч. Это была маска, наспех содранная с его лица и натянутая на одного из этих ублюдков. Максим сжал кулаки от ярости, развернулся и упрямо припустил на самый верх.
Двадцать восьмой этаж встретил его абсолютным холодом. Прямо перед дверью чердака стоял сам Безликий.
— Ты все еще думаешь, что у тебя что-то выйдет? — захохотал он громким, раскатистым басом. — Ты так ничего и не понял, Максим! Как я и говорил... но для тебя повторюсь: у тебя всего два варианта. Другого не дано, чертов ты кретин! Другого не дано! — крикнул он голосом самой преисподней. — За пределами этого мира ты просто распадешься на атомы!
— Пошел ты, — шепотом произнес Максим.
В три шага он преодолел расстояние до тяжелой железной двери. Выхватив ключ, он выдохнул перед неизведанным, с силой вогнал его в замочную скважину и повернул до щелчка.
Максим толкнул дверь и вырвался наружу, захлопнув ее перед самым носом чудовища.
Он оказался на огромной плоской крыше библиотеки. С нее открывался потрясающий, залитый солнцем вид на всю Утопию, а далеко-далеко на горизонте темнел тот самый серый завод, с которого он сбежал. Ветер трепал его волосы.
— Ну вот... Я всё сделал так, как ты говорила, баб Нюр, — устало проговорил парень, оглядываясь по сторонам. — Что дальше?
— Дальше следуй за мной, — из дальнего угла крыши здания прозвучал очень знакомый голос.
Максим вздрогнул и повернулся на звук. Возле невысокого парапета стоял Егор — его реальный сосед по лестничной площадке из того самого серого панельного дома, где Максим коротал свои вечера на диване. Егор стоял в своей обычной домашней футболке и шлепках, нагло ухмыляясь, точно они встретились на перекуре в подъезде.
Максим подошел к Егору, все еще не веря своим глазам. На фоне этого безумного мира сосед казался островком нормальности.
— Твою дивизию, какого хрена ты здесь делаешь?! Как жена, как дети? Братан, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! — Максим шагнул вперед, раскинув руки для объятий.
Но Егор резко отшагнул назад, выставив ладонь:
— Макс, мало времени.
— Да что вы все заладили?! Мало времени, мало времени! Я так рад тебя видеть! — подшучивая от радости, Максим попытался в своей привычной манере в шутку ткнуть Егора пальцами в подмышки.
Егор посмотрел на него сурово, без единой тени улыбки.
— Пожалуйста, Максим. У тебя правда мало времени. Ты должен... фу-у-у... — сосед тяжело, изломанно выдохнул, словно ему не хватало воздуха. — Ты должен прыгнуть вниз.
— Что?! Ты прикалываешься? — Максим осторожно заглянул за парапет. Высота двадцативосьмиэтажного здания обрушилась на него, у парня резко закружилась голова, а земля внизу показалась крошечной точкой. — Еще раз повтори. Ты серьезно?!
Максим схватился за голову обеими руками и начал судорожно вышагивать по рубероиду крыши, тяжело вздыхая и приговаривая:
— Спасибо, баба Нюра! Офигенный выход! «Я всё пойму, я всё пойму...» Только поднимись на крышу, а потом просто сигани вниз и расшибись к чертям?! Вы что, обалдели все? Не буду я никуда прыгать, забудь!
— Ты должен, Макс, — упрямо продолжил Егор, глядя ему прямо в душу.
Максим еще раз глянул вниз, на далекий асфальт. Желудок мгновенно скрутило спазмом, парню стало невыносимо плохо, и его с силой вырвало прямо на крышу. Вместе со рвотой изо рта вылетела та самая мятная конфета.
В ту же секунду железная дверь чердака со свистом распахнулась. С диким ревом на крышу ломанулись абсолютно все, кого он проходил на этажах: мародеры на мопедах, уродцы из цирка, стимпанк-молодежь. Максим резко, потеряв всякий стыд, кинулся искать конфету среди того, чем его только что вырвало. Схватив грязный, скользкий леденец, он вместе со всей грязью закинул его обратно в рот. Повторный рвотный позыв чуть не вывернул его наизнанку, но Максим сдержался, судорожно сжав зубы.
Он обратил внимание, что конфета во рту стала крошечной, чуть больше спичечной головки. Действие иссякало. В трех метрах от него замерла жуткая толпа: люди в масках, вежливый охранник, подростки с арматурой и... его мертвые мать и отец с пустыми глазами.
Максим с трудом сглотнул полусухую горькую слюну и повернулся к соседу:
— Помоги мне. Толкни меня!
— Я не могу. Ты должен сам, — покачал головой Егор. Его силуэт начал едва заметно дрожать и таять.
Максим пробормотал:
— Черт... А если это очередная ловушка? Гребаная ловушка Безликого... Я не хочу стать кетчупом на асфальте!
Пытаясь разогнать парализующий страх, Максим начал прыгать по крыше, как боксер на ринге, готовясь к бою:
— Я смогу, я смогу, я смелый!
Одним резким прыжком он взлетел на парапет. Ноги затряслись сами по себе, удерживать равновесие на ветру было почти невозможно. Вурдалаки внизу уже начали поджимать колени для прыжка.
— Передай привет жене, — тихо бросил Егор.
Максим обернулся. Ошметки конфеты во рту полностью растаяли, оставив лишь слабое химическое послевкусие перечной мяты. В ту же секунду на него с хищным рыком ринулась вся толпа.
Зажмурив глаза, Максим сорвался с карниза и с безумным, отчаянным криком: «Ура-а-а!» нырнул головой вниз со здания.
Он летел сквозь свистящий воздух. Перед глазами за секунду пробежала вся его серая, одинокая жизнь, диван, пульт, завод, цирк... Пространство схлопнулось.
С глухим, тупым хлопком Максим шмякнулся о жесткую поверхность. И от лютой, разрывающей боли в груди резко открыл глаза.
Над ним было ночное небо, затянутое едким дымом. Прямо на его груди, тяжело навалившись всем телом и нажимая руками крест-накрест, сидел пожарный в тяжелой брезентовой робе. Увидев, что парень задышал, спасатель заорал криком абсолютного победителя:
— Живой! Живой, сука! Пульс пошел! Носилки сюда, быстро!
Максим, ничего не понимая, в полуобморочном, заторможенном состоянии повернул голову в сторону.
Там, на третьем этаже старой пятиэтажки, огромными яростными языками пламени полыхала его собственная квартира. Вся реальность встала на свои места: не было аварии семь лет назад. Был пожар. Прямо сейчас. Он просто заснул перед телевизором, надышался угарным газом, и его сердце остановилось на диване, отправив умирающий мозг бродить по чертогам ада Безликого.
Но самым страшным было другое. Прямо рядом с Максимом на сырой траве лежало тело. Обгоревшее, покрытое копотью тело его соседа Егора.
Из обрывков криков подбежавших медиков и пожарных Максим понял всё. Это Егор. Егор увидел дым из окна, выбил дверь, ворвался в адское пламя и на своих плечах вынес Максима из огня, подарив ему шанс жить дальше. Но сам... сам Егор надышался слишком сильно и не выжил. Его сознание зашло на ту крышу библиотеки Утопии лишь на секунду, чтобы сказать Максу последнее «прыгай» — вернись в мир живых.
Максим смотрел на горящий дом, на погибшего друга, и из его глаз текли настоящие, жгучие слезы. Черный цирк остался позади. Его вернули на землю, но цена за этот билет была слишком высока.
Эпилог. За пределами манежа
Прошел ровно год.
Максим стоял на автобусной остановке, зябко кутаясь в новый темно-синий воротник пальто. Был точно такой же тусклый ноябрьский вечер, как и в тот день, когда его мир едва не сгорел дотла. Но теперь Максим смотрел на город другими глазами. Больше не было того тупого, серого оцепенения. Каждый вдох осеннего воздуха, каждый блик фар на мокром асфальте ощущались им остро, почти болезненно живо.
Его квартира на третьем этаже так и стояла заколоченной, но Максим туда и не возвращался. Он снял небольшую комнату на другой окраине. Телевизор он так и не купил. Вместо этого его вечера теперь занимали книги и долгие прогулки.
Максим перевел взгляд на свои руки. На ладони лежала маленькая, запечатанная в шуршащий фантик мятная конфета. Он больше не ел их. Но всегда носил одну в кармане — как напоминание о том, что морок забвения всегда где-то рядом, и разум нужно держать чистым.
Рядом с его ботинком послышался тихий шорох. Максим улыбнулся и наклонился. Из-за края бетонного бордюра высунулась знакомая черно-белая мордочка. Домашняя крыса Машка, которую пожарные чудом нашли живой в коробке на балконе после того, как потушили огонь, теперь почти никогда не покидала его кармана во время прогулок.
Автобус подошел, тяжело дыша пневматикой. Максим зашел в салон, доехал до центрального рынка и направился к рядам с инструментами.
Там, за старым железным прилавком, торговал пожилой мужчина. На его запястье, прямо под рукавом куртки, виднелся глубокий шрам от сорвавшейся фрезы. Это был настоящий, живой Николай Семенович — лучший друг его отца. Оказалось, он не погиб семь лет назад. Он просто уволился с завода после того, как предприятие закрыли, и Максим, запертый в своей депрессии, просто вычеркнул его из жизни, посчитав погибшим вместе со всеми, в той аварии которую придумал его мозг.
— Здорово, малец, — Семенович поднял голову и тепло улыбнулся. Его лицо было целым, морщинистым и самым красивым лицом на свете, потому что оно было настоящим. — Пришел-таки?
— Здорово, Семеныч, — Максим крепко пожал его мозолистую руку, чувствуя ее реальное, человеческое тепло. — Пришел. Как обещал. Помочь с инвентаризацией?
— Помоги, Колька-то мой совсем старый стал, путаюсь в номерах деталей, — старик добродушно кряхтел, освобождая парню место за прилавком.
Они работали до закрытия рынка. Максим перебирал железки, и этот монотонный труд приносил ему странное, почти осязаемое удовольствие. «Терпение и труд», — проносилось в голове, но теперь без всякой жути.
Поздним вечером Максим подошел к пятиэтажке в спальном районе. На детской площадке, укутавшись в теплый платок, сидела на лавочке баба Нюра — живая, немного ворчливая соседка, которая, завидев Максима, тут же полезла в карман за конфетой. Она не была маткой муравьиного рая. Она была просто старой одинокой женщиной, которой тоже было нужно немного внимания.
— Держи, милок, совсем исхудал на своих работах, — прошамкала она, протягивая леденец.
— Спасибо, баб Нюр, — улыбнулся Максим.
Он поднялся на второй этаж. Постоял секунду перед дверью соседней квартиры. Изнутри доносился детский смех и приглушенный голос вдовы Егора, которая что-то ласково выговаривала сыну. Максим не стал стучать — он заходил к ним вчера, помог починить кран и завез продукты. Он пообещал себе, что будет заботиться о них столько, сколько сможет.
Максим вышел на общий балкон, закурил и посмотрел на ночной город.
В небе плыли рваные осенние облака. Никакой черной материи за пределами круга не было. Был огромный, сложный, иногда пугающий, но безумно красивый мир. Егор вытащил его из огня не для того, чтобы Максим снова спрятался на диване.
Максим глубоко вдохнул холодный воздух, выбросил окурок и уверенно пошел вниз по лестнице. На этот раз — навстречу своей настоящей жизни.
Свидетельство о публикации №126110208742