Операция поток Вся правда про трубу

Вы ждёте подвигов, рассказов про парад? Про то, как брали мы высоты и окопы? Я расскажу вам про трубу, про смрад и ад, Про тех, кто шёл со мной в кровавой той тюрьме без стока.

Не слушайте речей, там где чеканят шаг, И командиров, что сияют в позолоте. Мой командир – трусливый, сытый враг – Он закатился первый к нам в трубу…в телеге, и не один, заметьте.

С едой, с водой, с холёною гурьбой. А мы в трубу ныряли первою пятёркой. Там масло капало на каску, на забой, И воздух был пропитан сажей горькой.

Там броники и каски, словно гнёт, Тащили мы, срывая ногти в спешке. И завалили узкий тот проход, Бросая всё, чтоб стать людьми, не пешкой.

Потом назад, за каплей дождевой, Пять километров по трубе, по трупам, в тесноте. И друг мой лёг с пробитой головой За ту бутылку, ставшую последнею минутой на черте.

Я попросил картонку. Было так Промозгло, холодно… Я помню эти взгляды. "Пошёл ты на…", – пролаял мне земляк. "Щас застрелю!"… Ну вот и вся  награда.

И парень, не дойдя до точки той, Лёг на гранату… Крик, осколки, стоны. Кто возвращался – не пришёл домой. Кто оставался – нарушал законы…

Законы жизни. Море душ в трубе, Как рыба, выброшенная на сушу. Мы куртки рвали, в бешеной мольбе, Чтоб влагой губы смазать, а не душу.

Там с синтепона… Парни жадно пили сок, Что выжимали, на губах солёных. После гангрена… и кусок Живого мяса, правдой опалённый.

Лежали молча. Чёрные, как ночь. Смотрели в потолок, и угасали. И командир, что должен был помочь, «Ахмата» флягу выпил. Зубы зажимая.

Мы ждали там мучительных два дня, Пока подтянутся, кто выжил в переходе. Мы вышли. "Птички ждут огня", – Сказали нам при всём честном народе.

Не наши птички. А вражий танк. И друга моего Прошил насквозь. Упал, как будто муха. Угасло лишь сознание моё. И больше ничего. Лишь боль, и страх, и вязкая разруха.

Ворвались в лесополосу, где рельсы стынут у села. Часть нас рванулась в полосу, а часть — в посёлок, где зола.

В блиндаж, где сумрак и разлом, Лёг парень — ног уже не счесть. Ноги лежали под столом, Как вещи, брошенные здесь.

Я воду в горсти им носил, Сквозь дым, сквозь треск и сквозь оскал. Я группу из кольца увёл и к раненым назад бежал.

Они просили: «Дай воды…» И я шагнул за тот порог. А тут костлявая как — в дым — Ударила в блиндаж, как в рог.

И рухнул свод, и стихла речь, И пыль легла на лица, в снег. Кто мог — того уже не счесть, Кто звал — того уж нет вовек.

Я воду нёс в руках пустых, Я воду нёс — и не донёс. И лесополоса молчит, И стынут рельсы, и стынет плёс.

Ведь там, в трубе железной, где кровь и грязь, остались запертыми двести душ, в бездну кренясь. Кто застрелился, кого свои убили , За воду и корку — свои же, не враги. Слетали маски с чёрных грязных лиц, Здесь каждый выживал, как мог, и до конца. Здесь было место подвигу — и подлости, и кто-то шёл в огонь, а кто-то прятал гордость у лица.

Когда из тьмы на свет ступил отряд, Что кровью обагрил свой горький взгляд, Наш командир, уставший от войны и бед, Промолвил: "Забудем всё, что видел свет.

Что нас там не было – пусть это скажет полк. Я заплачу вам – и сгинет весь наш долг." Но парни, гордость в сердце сохранив, Сказали: "Честь свою не продадим", – и он утих.

Не деньги, а незыблемый закон. Но кто-то, обходя сомненья сон, Вписал в приказы тех, в трубу кто не ступал, Кто в списках тех, и кто не воевал.

Медали получили мы не все, кто вынес ад. А кто-то получил звезду, из всех наград, За подвиги, что чуждыми как дым. А кто-то был в трубе, оставшись навсегда  один,

И угасал в молчанье, не видя славы. Тех, кто всё знал, кто видел эти нравы, Всех "обнулили", стерли, словно пыль ветров. Но правду, что как масло, из оков

Не выпустить, не скрыть в приказе лжи, Не сжечь огнём – она, как прочный страж, Пробьётся сквозь бетон, как стебель трав, И вспомнит труба всех, кто жизни в ней отдал.