Бедность языка главная ли это беда?

Язык для писателя то же, что краски для художника. Можно нарисовать выразительный рисунок и тремя цветами, но если цветов не знаешь вовсе, мир на странице получается плоским. Поэтому мысль о бедности языка не лишена оснований: сегодня слишком много текстов, где герои «чувствуют», «идут», «смотрят», «говорят», а вместо точного слова стоит приблизительное. Читатель узнаёт ситуацию, но не слышит человека.
Беда эта не в том, что слов стало мало, а в том, что их перестали искать. Рядом с точным словом всегда лежит десяток почти точных, и именно из-за них язык стирается. Когда автор торопится или пишет под вкус алгоритма, он выбирает самое ходовое. Так появляются одинаковые интонации, одинаковые сравнения, одинаковые герои, говорящие голосом автора.
Но бедность и простота не одно и то же. Простота Чехова или Хемингуэя требует огромной работы: за каждым простым словом стоит отброшенное лишнее. Настоящая беда начинается там, где простота становится не выбором, а неумением. Тогда вместо ясной фразы читаешь пустую, вместо молчания, наполненного смыслом, просто тишину.
Важно и то, что язык живёт не только в словаре писателя, но и в слухе читателя. Если читатель привык к коротким текстам и быстрым впечатлениям, он перестаёт замечать оттенки, а автор перестаёт их создавать. Получается замкнутый круг, где обеднение идёт с двух сторон.
Поэтому главная беда, на мой взгляд, не в языке самом по себе, а в отношении к слову. Литература начинается там, где слово перестаёт быть средством передать информацию и становится способом увидеть человека. Пока писатель ищет то слово, которое скажет именно это, а не что-то похожее, язык остаётся живым. Когда поиск прекращается, литература обедняется, сколько бы слов в ней ни было.