Полет души над унылым миром

Чей голос прозвучал в моём подсознании? Я его не слышал — это моё предположение, что он прозвучал. Иначе я не направился бы к тому павильону и не увидел бы её. Я мог пройти мимо и не узнать, что на свете существует она. Кто то скажет: это было предначертано судьбой. А я скажу: нет, это случай. Вообще то, я думаю, это уже не столь важно. Важно, что мы встретились.
Бывает же, что случайно встречаешь человека, и тебе кажется, будто он был с тобой всю жизнь, то есть ты хорошо знал его. Но в моём случае было не совсем так. Когда я увидел её миловидное лицо, мой взгляд замер. В её глазах я увидел себя — того себя, которого не совсем ведал. Мне показалось, что она украдкой, во всех своих жизнях, прожитых в вечности, берегла в себе мою сущность — всего меня. Не часть, а всего. А я в это время был не в полной мере одушевлённым. Только сейчас я это начинаю понимать.
Она бережно хранила частицы моей души, сама того не ведая, чтобы при случае дать мне ощутить восторг целого себя. Я мужчина, а она женщина. Но это был тот редкий случай, когда приходит осознание того, что пол людей — это таинство. Это природой заложено для того, чтобы смертный человек мог ощутить неземную радость, блаженство. Чтобы тщетность бытия в его глазах смогла прикрыть свои унылые цвета радужными. Чтобы в эйфории человеку казалось, будто он Божье творение. Будто смысл его существования важнее бытия. Будто творение в полном объёме создано вокруг и ради его значимости. Так ли это — никому не известно. Во всех этих запутанных историях важнее то, что в этой, созвучной моему сердцу женщине, я обрёл самого себя. Тогда, странным образом, это моё чувство наполнялось более глубинным смыслом. Моё существо гармонично слилось с женским. Не значит ли это, что в истоках своей сути человеческому существу неведомы потоки эмоциональных всплесков? Что в истоках владычествует первородный дух, эмбрион более сложных структур. Исток бытия — в понимании человека некая стена, преграда, отделяющая его разум от более глубинного, неземного. И все пласты этого сложного, недосягаемого человек по мере своего разума упростил одним словом — «Бог». «Его пути неисповедимы» — это самое удачное обозначение всего того, что за чертой человеческого сознания. Но и сознание остаётся висеть над бескрайней пропастью мироздания. Всё это в совокупности создаёт чувство иллюзорности того, что видится реальностью. Есть то, чего нет. Но я был уверен, что мы есть — я и она в единой человеческой оболочке.
И при первой же встрече она показалась мне слишком непосредственной. А сколько в ней было эмоций! Они в избытке переполняли её существо и плавно восполняли моё. Нет! Не восполняли — скорее, сплетались с моими, так долго унывавшими в одиночестве. Но, несмотря на долгожданную радость, мне стало как то тревожно. Она в своей непосредственности показалась беззащитной — да, именно беззащитной, уязвимой. Видимо, как ждал я её, так и она ждала меня. Целую вечность мы бродили в поисках друг друга, чтобы, соединившись сердцами, надеть на себя доспехи, обрести защиту и силу на поле битвы против судьбы.
— Что ты скажешь ребёнку, которого родная тётя выставила на улицу? Зимой, раздетую. Ребёнку сироте — и только за детскую провинность?
У меня защемило сердце. Я сразу понял: эта душераздирающая история касалась её самой. Она рассказывала о ней с глубокой болью, но в этой боли я уловил чувство достоинства — гордость за свой стойкий дух. Хрупкая, беззащитная девочка не склонилась перед безжалостной судьбой. Среди людей она не находила успокоения и искала его лишь среди звёзд. Своим детским воображением она взошла одной из них на холодном зимнем небосводе.
С этого мгновения она стала взрослой — такой я вижу её сейчас. Но в ней, несомненно, осталась детская эмоциональная непосредственность, и именно она заворожила мои чувства. Я вспомнил себя — мальчика сироту, который так же в одиночестве смотрел на звёзды, полный надежд. Пристально посмотрев в её искрящиеся глаза, я ответил:
— Вокруг этой девочки я вижу огромные просторы, дающие возможность не замыкаться в себе. Просторы, пробуждающие осознание того, что мир велик и вовсе не сжимается до размеров собственной боли. Что нужно лишь верить, крепнуть духом и не убегать от самого себя, спасаясь от собственных страхов, от уныния и чувства безысходности. И я уверен — она, несомненно, подумала ровно так же, как я говорю. Разве это не так?
Тёплая улыбка мгновенно украсила её привлекательное лицо. Черты её сияющего лица проявили скрытую нежность неспокойной души. Её эмоции и чувства неудержимо стремились высвободиться из заточения, чтобы удивить меня множеством своих оттенков. Наполнившись эмоциональным богатством её существа, я ощутил блаженство мгновенья. Она стала мной, и я сбросил с себя облик человека, став вестником вечности. Пока я высказывал своё видение об этой маленькой сиротке в зимнюю пору, она с упоением улавливала интонации произносимых мной слов. Её бархатный взгляд неустанно следил за мимикой лица. Мне казалось, будто говорю не я. Это она выговаривала каждое слово, сказанное мной. Эмоционально влившись воедино, мы стали одним целым. И тогда я мысленно представил эту озябшую девочку средь зимы — словно изображение, медленно проявляющееся на фотобумаге. Только вместо той маленькой стояла уже повзрослевшая, огненными своими глазами опалявшая моё сердце. Мне захотелось остановить мгновенье. Я тревожился, что время поспешно унесёт с собой и её. Мне хотелось бесконечно слышать её голос, а в зеркале карих глаз отыскать отображение своих безвозвратно ушедших лет. Не отрывая взгляда, я непринуждённо спросил у неё:
— А за какие провинности этому невинному существу постигла такая участь?
Её печальные глаза замерли на моём лице. О боже, они горели. Они искрились от всплеска эмоционального заряда. Они уподобились вспышке молнии. В это мгновение мне представилось исчезающее в сумерках поле, и одиноко стоящее дерево с развесистой кроной, и мощный искрящийся разряд в пасмурном небе. Это дерево в моём воображении начало принимать облик той маленькой девочки с её растерянными глазами, ищущими помощи в пустынном поле. Но молния её ничуть не спугнула. Ослепительная вспышка на миг разорвала мрачное небо и нашла приют в её душе…
— За самые что ни на есть детские непослушания: посуду не вовремя помыла, не убралась в доме к приходу тёти. Она не осознавала, что перед ней всего лишь ребёнок. Что ей стоило на мгновение ощутить себя на её месте, говорить её языком, чтобы все требования обрели ясность в её детском сознании.
— Кристина, как я думаю, этой девочкой была ты. Не ошибаюсь?
От неожиданного вопроса она на миг замерла. Прежнего бурления эмоций в глазах не стало. Та давняя девочка ожила в её памяти, и она с трепетом будто заново стала ею.
— Да. Той девочкой была я сама. Ты не ошибся.
— И ты спустя столько времени смогла её простить?
— Да. Честно говоря, я никогда не держала на неё обиду. У неё не было семьи, не было и детей. Откуда ей было знать, как вести себя? Может, кто то другой и озлобился бы. А я — нет. Я для себя решила, что лучше вырастить себе хребет, чем злость срывать на других.
— А что случилось? Почему ты оказалась у своей тёти? А что случилось с родителями?
— Они погибли в автомобильной катастрофе, когда мне было шесть лет. Многие родственники отказались от меня. Я оказалась в детдоме, пока тётя не решилась взять к себе.
Во мне появилось неопределённое чувство. Жалости? Думаю, нет. Жизнь не приемлет жалости. Жизнь — как безбрежный океан, а может, и вселенная, где только воля решает, как обойтись с судьбой. Это чувство и побудило меня вспомнить своё детство. И я был сиротой. И я родителей потерял рано: мать — когда мне было пять лет, а отца — когда восемь. Её воспитывала тётя, а меня — старший брат. Как мне показалось, мы с ней вылупились из одного кокона, где пережили схожую метаморфозу взросления. Теперь ещё внятнее пришло понимание, почему её присутствие рядом со мной кажется таким сакральным. Передо мной открывались двери некоего эпического храма, где святость любви определяется не человеческой сутью… Перед моими глазами открылась пустыня. обжигающий ветер игрался с золотистыми, бесчисленными песчинками, складывая из них причудливые формы. В этой песчаной буре еле удерживалась на ногах маленькая беспомощная девочка – она с надеждой взирала вдаль, ожидая своего спасителя. И действительно из песчаной могли, внезапно появился тот, в кого верила девочка. В нём я узнал себя – такого же маленького, но полного веры в то, что смогу ее спасти. Рядом с ней я испытывал эмоциональное потрясение. Вулканическая мощь вобрала меня в себя, чтобы вместе с лавой извергнуть к небу. Мне хотелось раскрыть её душу, и понять, как изгнать из нее печаль прошлого.    
— А одиночество? Это тягостное чувство, как плуг, не оставило борозды в твоей душе?
— Когда с раннего детства ребёнок остаётся лишённым родительской любви и опеки, в него вселяется дух отшельника. Жизнь вероломно лишает его ощущения собственного дома, тепла домашнего очага.
Слушая её, я не переставал удивляться. В моём сознании, так же и в эмоциональном восприятии, стёрты границы между реальной жизнью и ощущением её эфемерности. Мы в безмолвии смотрели друг на друга. Две сироты, сросшиеся в одно целое. Мне было трудно удержаться от натиска хлынувших в душу тёплых чувств. В порыве эмоционального всплеска я взял её голову в свои широко раскрытые ладони и нежно поцеловал её щёку. Она не воспротивилась. Даже сама поднесла своё чувственное лицо навстречу моим губам. Я впервые ощутил силу притяжения небесных тел. Всегда меня поражал факт существования вселенной, которой удаётся удерживать висящие в пространстве упорядоченные галактические системы. А сейчас моё воображение создало иную вселенную, где мы с этой молодой женщиной парили в безбрежных просторах, своим притяжением удерживая друг друга на воображаемой орбите. Между нами протянулась та самая космическая привязь, что держит Землю и Луну рядом друг с другом. Под впечатлением радостного волнения я на себе ощутил лёгкость множества бабочек над луговыми полями. Возбуждённое моё сердце твердило: «Она — это ты. Она — ты в женском обличии. Она — ты, проецированная из параллельных миров. Вы — корень единого древа, возрастающего из глубин веков». Услышав этот неземной голос, исходящий из собственного сердца, я спросил у неё:
— А ведь наши души сотканы из одной материи. Не кажется ли тебе?
Всё так же глядя в мои полные чувств глаза, она чуть заметно кивнула:
— Кажется.
Из её уст сорвалось одно лишь слово — и оно стало той незримой чертой, что навсегда перечеркнула мой унылый мир. Я будто воскрес из-под меча судьбы, что решила казнить меня ещё на заре моего рождения… В душе моей воцарилась лёгкость. Прежняя безысходная серость обернулась буйством, казалось бы, неземных красок. Но, как бы то ни было, судьба оказалась неумолимой. Она хоть и воскресила мою давнюю сокровенную мольбу, но не учла временной разрыв: напротив меня сидела молодая женщина. А мне оставалось лишь смиренно встать перед зеркалом и долго вглядываться вглубь нестареющей души…