Конец учтивой эпохи
тише, чем мамонт: тот хоть оставил бивень.
От неё же — «простите», зажатое между дверей
вагона метро, где каждый другому противен.
Время, как известно, не лечит, а просто стирает лица,
превращая их в профиль монеты, в затёртый грош.
Человек человеку уже не волк: волку стыдно сравниться
с тем, кто в спину толкнёт и не скажет «прости». Ну что ж.
Ну что ж. Говорю это, глядя в окно, где ворона
на суку изучает пейзаж, как прочитанный том.
В этом климате такт — разновидность озона:
не заметишь, пока не прожжёт тебе кожу. Потом
поздно. Речь, потерявшая вес, словно пух из перины,
оседает на плечи прохожих, на мусорный бак.
Мы — осколки когда-то разбитой витрины:
отражаем друг друга и режем при этом. Итак,
подведём итог. Империя рухнула не от варваров —
от мелочей: от «ты» вместо «вы», от плевка на ступени,
от того, что сосед не здоровается — и не врёт,
потому что не видит нужды даже в лжи. Это — тени
тех, кто были людьми. Как в античном театре,
где маски пережили актёров, — так нынче приличья: фасад,
за которым пустырь. И Сенека, лишённый подсказки,
не напишет письма, потому что не знает, кто адресат.
Ибо письмо предполагает другого. Другой
упразднён за ненадобностью, как пятак в метро.
Каждый сам себе Цезарь, и форум, и Рим — и с тоской
смотрит в чёрный экран, получая в ответ зеро.
Что останется? Пыль. Тишина. Колоннада без крыши.
Жест учтивый, повисший, не встретив ответной руки.
И «спасибо» — как раковина в известняке: тот, кто отыщет,
приложит к уху — и услышит шум вымершей тёплой реки.
Свидетельство о публикации №126110203662