Кость

Прабабушка уколола палец рыбной костью.
Море шумно плескалось где-то за окном,
а значит, и рыба была морскою.
Палец наливался синевою,
как грозовое небо.
Врач тогда сказал: «Гангрена».
Бабушка выжила,
но соль в её глазах
осталась навсегда.
А я с тех пор боялась уколоться.
 
Лето. Жара. Мы с подружкой
пьём пиво с таранкой, болтаем, смеёмся.
Таранка она речная, а значит, пресноводная.
Но сейчас она солёная –
когда-то пожелала стать Владычицей морскою.
(Бойтесь своих желаний.)
 
Внезапно таранкина кость впилась мне в язык.
И не просто уколола –
зашла без спроса сантиметра на два.
Тут я вспомнила, что боюсь умереть, и язык мой стал пресным.
 
Я просто не поняла, что кость – это веретено:
не убило оно,
оно усыпило,
чтобы я проснулась через много лет и заговорила.
 
Крутится веретено,
не останавливается.
Крутится –
и тянет нить
из соли и пресного,
из боли и сна,
из морской воды
и речной.
Нить не рвётся.
Веретено
бьется –
а я
продолжаю
говорить,
щедро присаливая точками
со всех своих буковок ё.

Всё солёное
становится пресным:
слёзы, кровь, боль.
Страшно не то, что соль уходит.
Страшно, что пресное
не помнит, что было морем.