О вечных рабах, о двух и четырех ногах

Часть первая, собачья

Родился я в деревенском дворе на окраине вески подле покосившегося хлева, прямо на навозе. Нас было семеро на грязной соломе, но четверых моих сестрёнок на следующий же день утопили в ведре, а ещё чуть позже меня и ещё двоих моих братиков раздали по другим подворьям. Не успел я досыта насосаться материнского молока и почувствовать тепло материнского бока, как чья-то пахнущая дымом и бедой шершавая пятерня грубо схватила меня за шею и бросила в холодный мешок.

Так попал я на другой двор. Меня посадили в холодную деревянную будку, ткнули больно носом в лужу, чтобы «место знал», и привязали на грязную бельевую веревку. Но я рос быстро, и верёвку перегрыз как только у меня прорезались первые зубы, и тогда хозяин молча принес ржавую цепь и, ругаясь, заклепал ее вокруг шеи почти намертво. С тех пор вся моя жизнь стала измеряться двумя метрами от этой будки до едкого, смердящего угла за домом и ровно двумя метрами обратно.

В мою звенящую железную миску вместе с листьями и грязью редко попадает что-то, кроме склизкого серого месива из макарон или картофельных остатков и свиных шкур.

Любви я не знаю. Я даже не знаю, что это значит — разве что какое-то щенячье чувство из прошлого с запахом теплого материнского молока мне об этом смутно напоминает.

Если хозяин идет мимо, я втягиваю голову в плечи: он может просто пройти, а может топнуть или со свистом швырнуть в меня палкой, чтобы не мешал или просто выругаться пьяно в мою сторону.

Иногда — раз в месяц на выходные — смурной хозяин добреет. Отстегивает цепь и цедит сквозь зубы: «Ладно, иди побегай».

Я лечу по огороду, проваливаясь лапами в рыхлую землю, ловлю носом острые, пьянящие запахи далекого леса, куда меня так непонятно тянет. Но радость моя коротка: забор высокий, деваться некуда и снова я на ржавой цепи в холодной будке. Но чаще про меня просто забывают. Проходят месяцы, зимняя стужа сменяется весенней грязью, а я всё сижу в собственном дерьме, пристегнутый к своей будке, и иногда вою тихонько на луну, пока в меня привычно не кинут камнем или палкой...

Часть вторая, почти человеческая

Цепные псы — это не просто жертва человеческой черствости, абсолютная норма нашей жизни, а конечное звено в гигантской пищевой цепочке зависимостей. Социальная система устроена по принципу матрешки, где каждый вышестоящий уровень использует нижестоящий как безликий материал в собственной Сансаре выживания. Хозяин, замахивающийся палкой на собаку, сам является точно таким же существом на привязи своего уровня, материалом, топливом Системы, зажатым в тиски Жизни и Смерти.

В этой замкнутой экосистеме рабы неизбежно заводят себе собственных рабов, замыкая порочный круг. Подобное устройство исключает саморефлексию и эмпатию за полной их ненадобностью для ежедневного выживания. Обыватель изначально не способен пожалеть существо на цепи, потому что он сам "на цепи", сам раб своего уровня и не умеет и не имеет права пожалеть самого себя. Свои собственные скотские условия он искренне считает нормой, а значит, существо, стоящее ниже в иерархии, обязано жить в сто крат хуже, что делается абсолютной нормой в глазах раба следующего уровня. Возникает идеальная и страшная гармония убожества: человек сидит на невидимой цепи у Системы, пес сидит на железной цепи у человека, и оба они уверены, что охраняют порядок, хотя охранять в этом мире давно уже нечего, кроме самого права сидеть в грязи. Этот круг остается незыблемым, поскольку раб, мечтающий не о свободе, а о своих собственных рабах, — это самая устойчивая конструкция во Вселенной.