Мы

Мы боимся не отчаяния, а присутствие его.
Мы боимся не расставания, а наличие ничто.
Мы души продаём за знамя, а не за идею.
Мы думаем о жизни перед сном, а не утром с пением.
Как утешимся мы, зрячие среди слепых?
Как оправдать накал наших не простых,
А злых и кротких, как детей,
Идей, что погубят нас — людей?
Как глупо всё звучит и пляшет на костре
Из костей языческих Богов
И мёртвых матерей христианских, прибитых и замученных господ,
Да прочей шушеры из ада
И мелкой мелочи от гада!
Мизантроп у нас уже почти как свой,
Среди любителей ничтожеств.
Но ты попробуй не настой,
А на вкус жизненную тревожность.
Забудь, подпрыгни, убеги, залезь, запой — и, может, вспомнишь.
Продумай, выкинь, растормоши, подклей, закинь — и заморочишь.
Бессвязный бред,
Безвкусный тон,
А всё только началось.
Неясный хлеб,
Забытый дом,
И чисел множество прошлось.
Мы — ненавистники сей жизни, но любители побыть.
Мы — треножники и сибариты, что портят каждодневный быт.
Мы — главный, кто даёт  парад чести для каждого, кто любит пить.
Мы — прохиндеи и воришки, тебе нас ни за что не забыть.
Открой замкнутой негой взоры,
Да раствори свои дела,
Да сунну печатного игорья,
Да простолюдные штабеля,
Да наши конченые головы,
Да законченные талмуды,
Из человеческого бытия.
Кулаком себя я проклинал всегда в вечерние вечера,
И ладонью утешал в навал другого игрока,
С которым мы играли в души, но не глушили уши,
А продавались за четверть четвертного четвертака.
Молимся мы,
Грешим мы.
Когда настанет солнце в свете,
А ночь опустится в черно,
Вот тогда накинем сети
На блуждающее жульё,
По имени народ.
Кто из вас сегодня в счастье этом?
М?
Не слышу ваших возгласов, друзья.
Быть может все устали телом?
А?
Хотя какие тут материальные дела...
Мы — краснопузые младенцы Маркса.
Мы — коричневые подростки Бенито.
Мы — политические оборванцы.
Мы — жухлые деятели мира.
Без «б» и «в», но с буквой «а»,
Мы в глобальность понеслись.
С утробой материнской в два —
Как разогнались, как разошлись!
Кричи, люд бесовской!!!
Ярмарка тащит трупы!!!
Пора нам идти домой!!!
Сегодня не уснём мы!!!
Затем затишье перед затишьем...
Однако это ж надо так,
Чтоб мы просили перемирие
Наших злых на кадыках.
Не стой столбом, остолбеневший труп земли.
Не меркни души наши, чужие и свои.
Не путай завтра, вечер, запад и восток.
Не забывай, что на тебе был фестиваль Вудсток.
Мы — от ненависти до любви.
Мы — от горя и любви.
Мы — от себя к себе.
Мы — от юга до турне.
Обрезан каждый удалой малец из табора,
А мы вот нет.
Одобрен ужин и кошерна смерть за бога,
А жизнь — не хлеб.
Колючим запахам думы,
Напоминали о себе,
Что даже в свете,
Или в мгле,
А может, даже на дожде,
Мы вспоминали о...
Забыл...
Мы боимся не отчаяния, а наличия себя.
Мы боимся не расставания, а существования себя.
Мы души продаём за знамя, а боимся мы себя.
Мы думаем о жизни перед сном, а не утром про себя.
Пленённые своим грехом,
И оплаканные стоя,
Нас посвящают в легион
Торгового застолья.
Торгового застолья
Нас посвящают в легион,
И оплакивают стоя,
Пленённые своим грехом.
Пора начать их первый акт,
А после окончательно застыть
В порыве обид и других оград,
Чтоб меньше носом воротить,
И прочих агнцев любить,
Да рьяных душ не возносить.
И так, зачнётся наше существование
В саду не рукотворном человеком,
А кем-то, кто больше, чем обряд,
На постоялом веке,
Да кто-то, кто не чахлый зад.
Но не шутите так над нами, камни, что лежат на пустом пути.
Но не сажайте нас кустами да другими плодами сей природы.
Но не летайте в облаках, а лучше пойте в той травяной глуши.
Но не пейте из стакана, а пейте из моей верченой, немой души.
Но пустите же вы себя к самим себе на свой обед из самих себя.
Мы пустозвоны и ораторы.
Мы начальники и жуки.
Мы художники и котлованы.
Мы и прочие не живы.
А я —
Не я,
А иное.
А мы —
Не мы,
А другое.
Достал сей акт, не запечатлённый
На киноленте в нашем мире,
Но не достал нас заклеймённый
Убийца собственной утили,
Что не хочет проживать
Чувствительные моменты
И своей бездомной запивать
Жизнью не многолетней.
Свой светлый ум и свой мёртвый залп глаз,
Подарим первым дочерям своим,
А сыновьям родившимся на первый раз,
Удвоим страдания и жизни пир.
Мы негодники на поле.
Мы расходники на воле.
Мы приёмники на роле.
Мы угодники на горе.
И вот, акт второй...
На поле, чистом от пшеницы,
И засаженном трудом,
Я напеваю, как телица,
Аккорды и душевный холл.
Колхоз и тучи на безверье,
А начальник на измене.
Но мы не тучное ущелье,
Да не простое поколенье,
И вовсе не военное ученье.
Картонный плачь и музыка фальшивая
Мне напоминают о Сатане.
Ведь только он нам дарит радость
В момент отчаяния во зле.
Ведь только он, и только он,
Поит меня обещанием о зле.
О Господь наш равнодушный, да царь всевышний и пустой,
Раскрой и распусти нас, куда сам сможешь,
Да только не судимым будь.
Мы нарочито обесценили жизнь.
Мы умышленно закрылись в абсурде.
Мы поддались чужой экзистенции.
Мы приняли своё собственное.
О нас мы можем лишь себе,
Когда как мы — не то что мы,
А вовсе наше — не моё,
Но всё же что-то да и мы.
Начнётся наше, кончится никто,
А мы продолжим быть собой,
Когда как наше ничего
Захочет нас, мира и покой.
Однако мы, хотя скорее вы,
Попросят ихнее нигде,
А мы уже в своё начало
Задумаем наше на лице.
Похоть льётся через коньё пальто,
И люди поддаются этой заповеди.
Пора закончить это «ничего»
И начать плыть из новой заводи.
Этот поток ненужных мыслей. Мыслей. Мыслей.
Мыслей. Мыслей. Мыслей. Мыслей. Мыслей.
Опять моё, хотя и ваше,
Зачатие идей
В зародыше у матери
И в пузе у детей.
Йукронис смотрит свысока.
Йукронис счастлив видеть,
Как начатая им чехарда.
Заполняет сердце и сердца,
А рот всё рвётся ненавидеть.
И возродится солнце в аду!
Но поможет ли это ангелам?
Погаснет луна на лугу!
Но так ли это важно нам?
Пора кончать нам акт номер два,
Хоть он любезен и приличен,
Хоть он у нас увековечен,
Хоть тыщу лет,
Хоть тыщу зим,
Он будет полон и красив.
Но час настал для панихиды,
И мы, ухвати́вшись за тыл,
Проводим бывшие качели
И прочие армейские тылы.
А нам так хотелось петь,
Так хотелось вечность жить!
Но злые дяди не дали жечь
Чужих неверных гослюдей
И иных плебеев.
Акт третий, но не последний в жизни наших миров головных.
Начнётся эра для речей пустых, длинных, чревных и тупых.
А мы увязли в цепи слов и букв, не связанных нервной душой.
А мы забылись в канаве, забитой полной горечи и разных ништяков.
Мы даже сами себе ответить не можем на категоричный вопрос.
Мы молим души, а малим других за кусочек колбасы и бутерброд.
Мы узники не тюрем чёрных с океаном, а ветхих крыш пролетарий.
Мы буржуа и интеллигенты, что морят голодом живот крестьянин.
Настал отсталый час, потом минута, а через секунду и век честно́й.
Но бравый ма́лец у дороги не проронил ни слов, ни нотный рой.
Постарели мы к двенадцати годам своим, да только не в них погибли,
А в море речей, рулад и оных звуков моря из ртов ушастых. Не умри!
Не умри во славу вибраций в пространстве! Не умри за просто так!
Не поддавайся ты временному резонансу на рынке у простых ребят! 
Мы проживали те столетия, не чтобы умереть во славу тьмы страны,
Не дабы веки наши на стену увековечить во имя мира и земной коры.
Но что там визг бабий на качелях? На кой он в нашу мёртвую вину?
Не замыкаем жизни цепи у элегий и не уходим в симулякру не свою.
Кощей над златом чахнет вечно, но дух витает в человечьих облаках.
Так это значит не затея, а самовыпил и прочий хор душ натощак.
Сусанинское предательство не забудем никогда в своём имении,
Ведь если б он продал голову государя́ за кусок денежной иглы,
То жили бы мы не по уставу, а в конституционно-правовом зачтении.
И не желали бы иного мира, жизни и другой занимательной игры.
Но покамест мы на точке опоры нашего бесцельного существования.
Ну что же, может, пойти по месту нашего немонотонного отчаяния?
А на мысу партитура ветров промывает уши немого и одинокого.
Минор воздуха прошибает насквозь дело каждого и любого.
Так кричи, немой, на сей невластный тобою мир и род людской!
Кричи из сил своих и своей феноменологии! Кричи на славу обеда!
Разорви струны души своей на октавы моментов и дури мирской!
Кричи на славу смертного указа и прочего твоего промискуитета!
Но слово своё ты всегда держи в рукавицах, да за кожной пазухой,
Чтоб никакая нечистая сила не возымела власти над твоим глаголом,
Чтоб никто иной не забрал эпитеты твоего холодного тела дрянного,
Да чтоб никакие веды с дедами и не прознали о твоём разуме голом,
Чтоб никакой человек не захотел причесать причастие твоё спорое.
Мне мир иной не даст ответов, как и я сам себе не скажу правду..
Мне мир иной не откроет двери на подступах поисков на его управу..
Мы рабочие и крестьяне на пустых полях своих непаханых идей.
Мы горькой лжи и мерзкой правды всегда единственные спутники.
Мы наркоманы апофеоза и дна любых не добрых родовых корней.
Мы завершаем акт без надобности и веры в право. Мы — угодники.
В четвёртом акте вопрос задам:
«Быть или не быть? Гулять ль по садам?»
Безжалостен сей быт к моим мирам.
Я вопреки всему иду,
И иду куда душа лежит,
Хотя, я, может, вовсе не хочу
Таскать её, ведь она хандрит.
Хандрит и пашет за троих,
Что под берёзою спят
И не хотят держать бронхит
В лёгких, что курят табак.
Меня обманули те же трое,
Что яблоко едят в саду,
А не обрезанные корни
Хотят пустить к «своим» в суду.
Бежал.
Бежал, как мог.
Бежал от них со всех своих ног.
Земля под пятками и пятой расплывается,
И мир мой рушится перед глазами.
Я уловил себя за мыслью, что расторгается
Под силой экзистенции над нами.
За власть горою и сердце на копьё!
Разрушить стены над головою!
Не дать другим мир и тепло!
Не упасть на иждивенцев за тобою!
Мы сущности во тьме наших сил.
Мы низшие кровопийцы, полукровки.
Мы остатки мира и прочей ерунды.
Мы наместники своих тел, но не властители условки.
Прощай, мой друг!
Прощай-прощай!
Не увидим мы свой труп!
Не скажем им: «Летай!»
Шагнули мы к себе самим,
Но не увидели мы пустошь.
Как не хотелось тебе и мне,
Но пора нам покончить
С этим материумом...
Встав с земли, перемешанной с костями,
И не увидев чёрной мглы,
Пошёл, куда глаза укажут,
Чтобы покой и мира обрести.
Но злые урки с лицом Бога,
Загородят мне путь к себе.
Что ж, пора повесить урка
На его собственной игле.
А мир всё падал в бездну наших разочарований,
А разочарования вольны ко всем мирам.
Это не парадокс, а просто негодование
Вольных умов, подвластных земным грехам.
Почему?
Почему мне мир представлен так?
За что мне эта зелёная трава?
Почему сердце бьётся в такт?
За что жизнь так не сладка?
О ужас!
Ужас экзистенциальный меня настиг!
Мир не вечен,
Я не вечен,
Никто не вечен.
Когда-то я познаю смерть!
Когда-то я узнаю, что было до меня,
И это ожидание хуже смерти!
ПОЧЕМУ МНЕ МИР ПРЕДСТАВЛЕН ТАК?
ЗА ЧТО МНЕ ЭТО, МОЙ ЧУВСТВЕННЫЙ ОПЫТ?
ПОЧЕМУ МОЁ СЕРДЦЕ НЕ БЬЁТСЯ В ТАКТ?
ПОЧЕМУ ЖИЗНЬ МЕЧЕТСЯ ИЗ УГЛА В УГОЛ?
Замолкни ты!
Мы не станем жить!
Промухать уши перед сном,
Завирить мозг чёрным кирпичом,
Ухракать щёки целиной,
Промистуть звенья седой корой,
Выпить, справить, уединиться,
Вертеть, за жизнь мне ухватиться,
Пеленать мой страх той небылицей,
Но перестать и навсегда нам всем забыться...
Забыться, как Гамлет завещал...
Промокшим утром на крыльце высот
Я вдруг вспомню одну балладу,
О том, как великий Дон Кихот
Сразил мельницу за свою правду.
Своя правда о бытии всегда светлее,
И от того ужасней осознавать,
Что перед реальностью мы всё бледнее.
Эпилог...
...
...
...
Отрадно наблюдать финал,
Зная, что завтра будет.
Мне б бежать на Урал,
Чтоб скрыться от люден.
Сейчас я понял, что...
Всё-таки я поторопился с выводом.
Сейчас я понял, что...
Мы не просто люди
Или сущности.
Мы те, кто может радоваться простому моменту.
Мы те, кто времени не наблюдает, зная о его конце.
Мы те, кто рождается в мир, о котором не просили.
Мы те, кто продолжает жить, несмотря на небытие.
В пустой глуши,
На опушке лесной,
Средь не-души,
С дрянной бедой,
С чернотой из оружий,
С мажорной порой,
Я перестаю волноваться.
Так всё-таки вопрос стоит:
Быть или не быть? Страшиться или оказать сопротивление?
Не стоит ли нам всем забыться?
Иль всё же лучше расцвести,
Как тот цветок, что под гнётом птицы
Продолжает петь о любви к самому себе?
Мы потомки прошлого бытия.
Мы современники в тогдашний час.
Мы деды будущих амбиций.
Мы существуем прямо сейчас.
Что же это мы?
Неужто пошли против людей?
Какой ужас, какой провал,
Какой ненавистный человеческий накал!
Порой я сплю в обед.
Лежу на диване, укрывшись пледом,
И думаю: «Я всё-таки не одет
Внутри холодом, теплом и ветром,
Внутри моего небытия с солью и хлебом».
Земля невежда,
Звёзды не сулят.
Человек — победа
И прочий райский ад.
Пора признать, что всё же,
Может, малость самую,
Может, всего чуть-чуть, но
Ошибся я.
И «я» в этом всё
Будет лишним.
Мы поступью по миру ходим.
Мы бурлаки собою кро;тим.
Мы вешаем чужие и вражьи шеи.
Мы отгоняем всякую чёрную траншею.
Мы прорываем всякое сомнение.
Мы проживаем всякое одобрение.
Мы с упоением встаём поутру.
Мы с ужасом ложимся в мёртвом лесу.
Мы есть мы,
И никто у нас не отнимет нас.
Мы есть мы,
И ничто не оборвёт нас друг от друга.
Мы есть,
И это самое
Невероятное,
Неисчисляемое
И бесконечно радостное,
Что у нас остаётся,
Даже тогда,
Когда кажется,
Что всё, что есть —
Это ничто.
Но ничто нет,
Так что...
Мы!
И только
Мы!