Поезд Ухта Ашхабад

Воспоминания о дороге в армию. 1984 год

Есть дороги, которые забываются на следующий день. Есть те, что остаются в памяти на годы. А есть одна-единственная дорога, которую человек может мысленно проехать снова и через десять, и через двадцать, и через сорок лет. Стоит только закрыть глаза — и снова слышишь перестук колёс, чувствуешь запах вагонного чая, видишь мелькающие за окном полустанки и лица людей, которых, возможно, больше никогда не встретишь.
Для меня такой дорогой стал поезд Ухта — Ашхабад. Год — 1984-й. Мне тогда предстояло ехать служить в армию.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: в тот момент я отправлялся не просто в другой город и даже не просто на военную службу. Я уезжал из одной жизни, привычной и понятной, в другую, о которой знал лишь по рассказам старших ребят, по армейским фотографиям, письмам и редким разговорам тех, кто уже успел отдать свой долг Родине. Но тогда я об этом, конечно, не думал. В молодости вообще редко задумываешься о том, что именно в эту минуту происходит что-то важное. Кажется, впереди ещё столько времени, столько встреч, столько событий. И только спустя годы понимаешь, что некоторые дни становятся границей между тем, кем ты был, и тем, кем тебе предстояло стать.

Княжпогост.
Именно здесь, на республиканском призывном пункте, собрали нас, парней из Республики Коми, которым предстояло вместе отправиться к месту будущей службы.
Всё вокруг было знакомым: северная природа, привычная прохлада, знакомые лица земляков. Но для нас этот день был особенным. Мы прощались с привычной жизнью и собирались в долгую дорогу, которая должна была увести нас далеко от родных мест.

Нас было двадцать шесть в команде № 217. Сейчас это звучит просто: двадцать шесть призывников. Но попробуй представить, сколько разных характеров скрывалось за этой цифрой! Были среди нас, наверное, и весельчаки, способные рассмешить всю компанию одной фразой, и молчуны, которые больше слушали, чем говорили. Кто-то сразу шёл на контакт, знакомился, шутил. Кто-то держался особняком, присматривался к остальным и привыкал к мысли, что теперь эти люди станут его попутчиками. Ведь армия начиналась не с первого построения в части и не с команды командира. Для многих из нас она начиналась именно здесь — с общего ожидания, с первых разговоров, с ощущения, что ты уже не совсем сам по себе. На вопрос: – А куда мы едем то? - капитан сопровождения буркнул под нос, - в Ашхабад…

Впереди нас ждал Ашхабад. Название далёкого южного города звучало непривычно. Республика Коми оставалась далеко на севере, а там, куда мы направлялись, были совсем другие пейзажи, другой климат, другая жизнь. Нам предстояло пересечь огромную страну, увидеть места, о которых многие из нас до этого знали лишь по картам и рассказам. Мы не знали, какими вернёмся домой через два года. Не знали, какие испытания выпадут на нашу долю, какие знакомства окажутся случайными, а какие сохранятся в памяти на десятилетия. Мы ещё не понимали, что эта дорога станет частью нашей молодости, которую потом будем вспоминать с особым чувством.

Наверное, каждый из нас по-своему прощался с домом. Даже если не говорил об этом вслух. У кого-то дома оставались родители, у кого-то — девушка, у кого-то младшие братья и сёстры. У каждого была своя история, которую он увозил с собой. И хотя мы отправлялись одной
группой, каждый из нас ехал навстречу собственной судьбе. Потом был поезд.
 

Княжпогост — Ашхабад.
И длинная дорога, на которой двадцать шесть незнакомых или едва знакомых друг другу парней должны были постепенно стать одной компанией. Но это будет уже другая глава. Пока же мы стояли на пороге большой дороги. Позади оставалась Республика Коми. Впереди ждала армия. А нам было по молодости лет, и казалось, что всё самое интересное ещё впереди.

Само название Ашхабад звучало как что-то незнакомое. Я представлял себе жаркое солнце, горы, песок, совершенно другой мир. После северных краёв, где даже лето порой не баловало теплом, Туркмения казалась почти другой планетой. На призывном пункте всё смешалось в один большой, немного суматошный день. Вещи, документы, последние напутствия, разговоры. В такие минуты даже самые обычные слова приобретают особый смысл. Кто-то говорил:
«Пиши письма». Кто-то советовал беречь себя. Кто-то старался шутить, чтобы скрыть волнение.

А ведь письмо тогда было совсем не тем, чем стало потом. Нельзя было взять телефон и услышать родной голос в любую минуту. Нельзя было отправить короткое сообщение, чтобы сказать, что всё хорошо. Нужно было найти время, бумагу, конверт, почтовый ящик — и ждать. А дома ждали ответного письма, читали его не торопясь, иногда перечитывали по нескольку раз. Поэтому слова «пиши письма» означали гораздо больше, чем простую просьбу. Они означали: не забывай нас. Возвращайся. Мы будем ждать. И вот наконец началась дорога. 21 октября 1984 года.

Микунь.
Город на Северной железной дороге, где я вырос, закончил школу, и откуда я уехал в Ухту, поступив в Ухтинский индустриальный институт. Здесь к вагону пришли мама с батей, сестра, одноклассники, друзья детства. Отец передал мне рюкзак со «стратегическим» запасом, а именно – 2 грелки со спиртом, 4 литра! Вот этот подгон оценили все! Поезд стоял 3 минуты, потом тронулся. Я долго смотрел в окно, пока на той стороне остались только деревья и снег….

Сначала нам предстояло добраться до Котласа, затем поезд должен был повернуть на Киров. Там наши вагоны прицепили к воинскому эшелону, который направлялся в Ашхабад. Всё происходило постепенно. Сначала мы ещё ощущали себя отдельной группой земляков, отправленной из родной республики. Но впереди было огромное расстояние, новые города и незнакомые люди, которым предстояло стать нашими сослуживцами. Я ехал в армию.

В вагоне постепенно устраивались попутчики. Кто-то сразу занял верхнюю полку, кто-то раскладывал нехитрые припасы, кто-то уже знакомился с соседями. Чем дальше поезд уходил от родных мест, тем быстрее исчезало ощущение, будто это всего лишь обычная поездка.
Начиналась новая жизнь — пока ещё за окнами вагона, среди незнакомых людей и бесконечного перестука колёс. Я ещё не знал, какие встречи ждут меня впереди, какие испытания приготовила служба, какие лица останутся в памяти на всю жизнь. Не знал, что некоторые армейские истории спустя десятилетия будут вспоминаться с улыбкой, а некоторые
— с той особенной грустью, которую понимаешь только с годами. Я просто ехал на юг. На нижней полке плацкартного вагона. И поезд вёз меня навстречу моей судьбе.

На юг, через всю страну.

Наверняка у каждого из нас сохранились свои воспоминания о тех первых часах и днях. Кто-то быстро освоился в вагоне, кто-то присматривался к попутчикам. Разговоры то затихали, то разгорались с новой силой. Знакомились, обменивались историями о родных местах, выясняли, кому куда предстоит попасть и что каждый слышал об армии.

А за окном медленно менялась страна. Железная дорога обладает удивительным свойством: она одновременно несёт тебя вперёд и оставляет время подумать. В вагоне жизнь идёт своим чередом — разговоры, чай, нехитрая еда, попытки устроиться поудобнее, бесконечное ожидание следующей станции. А за окном проплывают леса, поля, небольшие станции, полустанки, незнакомые города. Север постепенно оставался позади. За стенами вагона проплывала северная страна. Колёса мерно стучали на стыках рельсов, поезд уходил всё дальше от Княжпогоста, приближался к Котласу, а впереди был Киров, где наши вагоны должны были прицепить к воинскому эшелону, следующему в Ашхабад.

И вот Киров. Там наши вагоны прицепили к воинскому эшелону. Это событие стало своеобразной границей между началом пути и его продолжением. До этого мы были отдельной группой, отправленной из родной республики. Теперь нас включили в большой поток новобранцев, которым предстояло ехать в одном направлении. И началось самое интересное.
На разных станциях в поезд садились другие призывники — из иных городов, из других областей. Они появлялись со своими вещами, документами, дорожными сумками и чемоданами. Заходили в вагоны, оглядывались, искали свои места, знакомились с теми, кто уже успел освоиться. Каждая новая остановка приносила новые лица.

Девять человек и одна гитара.

Всё большое иногда начинается с малого. Знакомиться по-настоящему мы начали не всей командой сразу. Жизнь в поезде устроена просто: рядом оказываются люди, которым предстоит провести вместе много часов, а то и несколько дней. И хочешь не хочешь, приходится разговаривать, присматриваться друг к другу, привыкать к чужим голосам, привычкам и характерам. В нашем случае всё началось в старом плацкартном вагоне. В одном плацкартном отсеке нас оказалось девять человек — как раз по одному на каждую полку. Нынешнему человеку, привыкшему к современным поездам, наверное, трудно представить ту обстановку. Старый вагон, знакомый железнодорожный шум, полки, на которых предстояло спать, и ощущение, что впереди целая дорога, а деваться друг от друга нам теперь некуда. Впрочем, тогда это никого особенно не беспокоило.

Мы были молоды. А молодость обладает замечательной способностью превращать даже тесноту в приключение, а незнакомую компанию — в компанию друзей. Перезнакомились практически сразу. Андрюха Рубцов «Рубль» из Ухты, Саня Алёхин из Гажаяга, Витя-гитарист (ни фамилии, ни откуда родом он был – не помню…), Габов Сергей из Сосногорска, Шибарев Леха из Сыктывкара и из тех, кого особенно запомнил – Саня «Балтика» из Печоры. Запомнился многим он тем, что периодически падал вместе с матрасом с третьей полки в проход… Сначала обменялись именами и рукопожатиями, потом пошли обычные вопросы: кто откуда, сколько лет, где работал или учился, куда едем, что слышали об армии. Разговоры в таких случаях редко бывают сложными. Каждый рассказывает понемногу о себе, остальные слушают, вставляют свои замечания, шутят. К тому времени мы уже понимали, что все находимся примерно в одинаковом положении. За плечами у каждого оставался дом, впереди ждала служба, а пока была дорога. Длинная дорога, в которой нужно было как-то устроиться и найти общий язык с людьми, которых ещё совсем недавно не знал. И общий язык нашёлся быстро!

Выпили водки. Не стану изображать, будто мы в тот момент рассуждали о высоких материях или произносили торжественные речи. Всё было гораздо проще, по-молодому. Кто-то достал бутылку, нашлась компания, завязался разговор. Для девятерых незнакомых парней, оказавшихся в одном отсеке вагона, это стало ещё одним поводом окончательно растопить лёд между собой.
 
А потом выяснилось, что среди нас есть парень, который хорошо играет на гитаре и поёт. Вот тут поездка и зазвучала по-другому. Гитара в те годы обладала особенной притягательностью. Стоило кому-то взять её в руки, перебрать струны, нащупать знакомые аккорды, как вокруг постепенно собирались слушатели. Даже те, кто до этого молчал, начинали прислушиваться. Кто-нибудь узнавал песню с первых нот, кто-нибудь негромко подпевал, а кто-нибудь просто сидел и слушал, глядя на музыканта. В обычной жизни у каждого были свои дела, заботы и компании. А здесь всё это оставалось за окном. В вагоне не имело большого значения, где ты работал, в каком посёлке вырос и сколько знакомых оставил дома. Важнее было другое: можешь ли ты поддержать разговор, понимаешь ли чужую шутку, знаешь ли песню, которую сейчас поют.

Гитарист оказался человеком нужным. Такие люди в дороге незаметно становятся центром компании. Им не приходится специально привлекать внимание — достаточно начать играть. И вот уже девять человек, ещё недавно совершенно незнакомых друг другу, сидят в одном плацкартном отсеке и слушают песни. В основном это были Розенбаум, Шуфутинский, Высоцкий… Как сейчас помню его протяжную – Отслужил солдат службу ратную…

Но тогда, в первые часы знакомства, все эти километры ещё не ощущались чем-то особенным. Дорога только начиналась. Нам казалось, что времени впереди достаточно, а приключения ещё успеют нас найти. Возможно, именно поэтому так легко завязывались разговоры. Мы не пытались произвести друг на друга впечатление, не старались казаться опытнее или взрослее. Просто знакомились, смеялись, выпивали и слушали песни. Сегодня, спустя десятилетия, я понимаю, насколько ценны такие моменты. Ведь в начале пути мы ещё не знали друг друга. Не знали, какими окажемся в армейских условиях, кто проявит характер, кто будет надёжным товарищем, а кто останется лишь попутчиком. Всё это выяснится позже.

А пока нас было девять человек в старом плацкартном вагоне, и среди нас был парень с гитарой. И где-то между перестуком колёс, разговорами и песнями начиналась история, которую спустя сорок с лишним лет всё ещё хочется вспоминать. Не потому, что произошло что-то необыкновенное. А потому, что это была наша молодость!

Кировская операция.

У кого-то был такой же северный говор, как у нас. У кого-то речь звучала непривычно. Кто-то приехал из большого города, кто-то — из маленького районного центра, о котором мы прежде даже не слышали. У каждого за плечами оставался свой дом, своя семья, свои друзья. Но теперь всё это объединяло нас одним обстоятельством: мы ехали служить. Постепенно поезд превращался в маленькую модель огромной страны. Разные судьбы, разные характеры, разные привычки — и одна железная дорога, уходящая на юг. Тогда мы ещё не знали, кто из встреченных людей запомнится нам надолго. Не знали, с кем придётся делить армейские будни, кому доверять, с кем смеяться над всякими пустяками, а с кем однажды вспоминать эту поездку спустя десятилетия.

В Кирове мы встали надолго. Наши вагоны должны были прицепить к основному воинскому эшелону, а пока состав готовили к дальнейшему движению, пришлось ждать. Сколько именно
— сейчас уже не вспомню, но время тянулось достаточно долго, чтобы мы успели проголодаться, заскучать и начать думать о пополнении съестных запасов. А тут ещё предстояло ехать неизвестно сколько. В те годы дорожный рацион у пассажиров дальних поездов был особенный. Никаких тебе заказов через приложение, доставки к вагону и прочих современных удобств.
 
Всё, что хотел съесть в дороге, нужно было либо взять из дома, либо купить на станции. А лучше — заранее запастись так, чтобы потом не пришлось кусать локти. Наш капитан сопровождения, видимо, тоже понимал, что двадцать с лишним молодых организмов надолго без продовольствия оставлять не стоит. Поэтому он разрешил организовать небольшую закупочную экспедицию: из каждого купе можно было отправить по одному человеку в ближайший продовольственный магазин. Условия простые: сходить, купить необходимое и вернуться. Казалось бы, обычное дело. Но в нашем положении даже поход за продуктами мог превратиться в небольшое приключение.

Я отправился вместе с остальными, прихватив свой багаж. А багаж у меня был особенный. Большой фанерный чемодан. Знаете, такие чемоданы? Не современные пластиковые красавцы на колёсиках, которые сами за тобой катятся, а настоящие, крепкие, угловатые ящики с ручкой. Фанерные, основательные, с замками и металлическими уголками. В такой можно было уложить половину домашнего хозяйства и ещё оставить место для чего-нибудь нужного. В общем, чемодан у меня был что надо. Добрались до магазина и принялись закупаться. Взяли хлеб, тушёнку, сало — всё то, что могло пригодиться в долгой дороге. Продукты были простые, сытные, понятные. Никаких изысков: дорога впереди дальняя, желудок молодой, аппетит соответствующий. Ну и, разумеется, водка. Без неё, как решили некоторые участники экспедиции, продовольственное обеспечение дальнего путешествия было бы не совсем полным.

И тут стоит сделать небольшое отступление. В нашем представлении водка была не просто напитком, а своеобразной универсальной валютой мужской компании. Ею могли отметить знакомство, поддержать разговор, скрасить вечер или просто поднять настроение. Правда, в данном случае существовало одно существенное обстоятельство: мы направлялись в армию, а капитан сопровождения вовсе не собирался устраивать нам на борту праздничный банкет. Поэтому вопрос доставки приобретённых запасов приобрёл особую важность. Закупились мы основательно и отправились обратно к поезду. Я шёл со своим огромным фанерным чемоданом, который после посещения магазина стал ещё внушительнее. Вокруг сновали люди, на перроне стояли составы, железная дорога жила своей привычной шумной жизнью. Казалось, всё идёт совершенно нормально: призывники возвращаются с покупками, скоро снова займут свои места, и поезд продолжит путь. Но за время отсутствия нашей компании некоторые товарищи успели разработать собственный план. Ответственному за водку предстояло решить главную задачу: доставить жидкий груз внутрь вагона, минуя предусмотренные для этого препятствия. И вот тут началось самое интересное.

Наш человек не стал спорить с сопровождающими, доказывать свои права или изображать невинность с таким видом, будто в рюкзаке у него лежит исключительно хлеб с тушёнкой. Он выбрал другой путь. Потихоньку перелез под вагоном и передал рюкзак через окно в тамбуре. Представляете эту картину? На перроне — обычная железнодорожная суета. Где-то гремят сцепки, кто-то разговаривает, кто-то несёт сумки. А под вагоном тем временем проводится операция, достойная отдельной главы в истории военной смекалки. Рюкзак с жидким топливом благополучно переправляется внутрь. После этого наш снабженец, ничем особенным себя не выдавая, возвращается к остальным и совершенно спокойно направляется к вагону.

Как ни в чём не бывало. А впереди нас ожидал досмотр. На входе нас проверяли жёстко. Сопровождение явно получило указание не допустить проноса спиртного в вагон. Проверяли содержимое сумок, рюкзаков, осматривали багаж. Заглядывали туда, куда человек обычно надеется, что никто заглядывать не станет. И вот представьте меня с моим фанерным чемоданом. Чемодан большой, тяжёлый, солидный. Сам по себе подозрительным он, конечно, не был, но при таком досмотре лишним поводом для вопросов мог стать любой предмет. 
Его открыли, проверили содержимое, осмотрели вещи и продукты питания, даже булки хлеба проверили ножом. Можно представить, как мы выглядели со стороны: молодые парни, которые только что сходили за хлебом, тушёнкой и салом, теперь стояли перед проверяющими и старались сохранять максимально естественный вид.

Никто ведь не собирался признаваться, что продовольственная экспедиция имела ещё одну, неофициальную часть программы. Ирония ситуации заключалась в том, что водку пытались обнаружить в сумках и чемоданах, тогда как главный груз уже был передан в вагон совершенно другим способом. Проверяющие искали спиртное там, куда его могли положить обычным способом.
А наша маленькая хитрость заключалась в том, что рюкзак с содержимым уже переправили внутрь через окно тамбура. Так что внешне всё выглядело вполне благопристойно. Продукты закуплены. Багаж проверен. Призывники возвращаются на места. Дисциплина соблюдена.
А где-то внутри вагона уже находился тот самый рюкзак, ради которого, собственно, и затевалась вся эта история. Вот что значит молодость! Иногда она умудряется превратить даже самый обычный досмотр в приключение, о котором потом вспоминают десятилетиями. Мы тогда, наверное, больше переживали за то, чтобы нас не поймали, чем думали о том, насколько комично всё это могло выглядеть со стороны. А ведь сейчас, спустя столько лет, именно такие эпизоды и оживают в памяти особенно ярко.

Не расписание поездов, не перечень станций, не количество километров до Ашхабада. А большой фанерный чемодан. Хлеб, тушёнка и сало. Человек, который перелез под вагоном. Рюкзак, проскользнувший через окно тамбура. И строгая проверка на входе, во время которой каждый старался выглядеть так, будто ничего необычного в его дорожном багаже нет и быть не может. Поезд тем временем готовился продолжать путь. Впереди были новые станции, новые попутчики и ещё тысячи километров до Ашхабада. Мы пока не знали, какие истории ждут нас дальше. Но одна маленькая кировская операция уже состоялась. И, судя по всему, организаторы этой продовольственной миссии умели думать не только о хлебе насущном.

Под стук колёс — на юг.

Кировская операция завершилась полным успехом. Досмотр закончился, нас пропустили в вагон, и мы вернулись на свои места. Водку удалось сохранить. После всех приключений её спрятали под нижней полкой, в отсеке, где лежал уголь для титана. Вот так и закончилась маленькая железнодорожная спецоперация по снабжению призывников продовольствием и кое- чем ещё. Теперь можно было выдохнуть. Продукты лежали в багаже, секретный запас находился в надёжном месте, а мы снова собирались в своей компании. Никто уже не был чужим. Девять человек в одном плацкартном отсеке успели познакомиться, поговорить, пошутить и стать друг другу немного ближе.
А главным человеком нашего маленького мира постепенно становился парень с гитарой.

У каждого коллектива, даже самого случайного, рано или поздно появляется свой душевный центр. Не обязательно тот, кто громче всех говорит или старается командовать. Иногда это человек, который умеет вовремя рассказать хорошую историю, поддержать разговор или взять в руки гитару. Наш музыкант оказался именно таким. Стоило ему устроиться поудобнее, перебрать струны и начать знакомую мелодию, как вокруг постепенно оживлялись все остальные. Кто-то подсаживался поближе, кто-то подпевал, кто-то вспоминал собственные песни. Разговоры перемешивались с музыкой, шутки — с дружескими подначками, а обычный плацкартный вагон превращался в небольшой клуб путешественников.
 
За окном тем временем начиналась настоящая дорога. Состав наконец тронулся, и мы отправились дальше, на юг. Впереди были тысячи километров. Впереди лежала Туркмения, страна, о которой большинство из нас знало не так уж много. Мы представляли её по рассказам, школьным картам и тем обрывочным сведениям, которые успели собрать перед отправкой. Где- то там находился Ашхабад — конечная (ну или же конченная) точка нашего путешествия и начало армейской службы. Но пока что мы просто ехали. В молодости всё происходит как будто само собой. Познакомились — и уже кажется, что знакомы давно. Поговорили несколько часов — и вот уже вместе обсуждаете жизнь, спорите, шутите, делитесь тем, что обычно не рассказывают первому встречному. В дороге расстояния измеряются не только километрами.

Иногда достаточно одной ночи в общем вагоне, чтобы незнакомые люди стали товарищами. А иногда можно ехать рядом несколько дней и так и не узнать друг о друге ничего, кроме имени. Наш эшелон продолжал двигаться на юг. За окнами оставались города и станции, к составу присоединялись новые призывники. И с каждым километром Ашхабад становился ближе.
Где-то там, впереди, нас уже ждала совсем другая жизнь.
А мы пока ещё ехали. Молодые, полные неизвестности, со своими мыслями и ожиданиями. Кто-то, вероятно, мечтал поскорее добраться до места назначения. Кто-то пытался представить, что его ждёт в части. А кто-то просто смотрел в окно и запоминал дорогу.

Ведь тогда мы ещё не знали, что однажды будем вспоминать этот поезд не как средство передвижения, а как отдельную главу нашей молодости. Главу, в которой всё только начиналось. Наш маршрут постепенно складывался в длинную цепочку названий: Киров, Пермь, Свердловск, Челябинск, Уфа, Оренбург, Орск. Каждый новый город приближал нас к югу, а привычная северная жизнь отступала всё дальше. Железная дорога в те годы была особым миром. Поезд не просто переносил тебя из одного места в другое. Он давал возможность увидеть, насколько огромна страна, в которой ты живёшь. Достаточно было провести несколько дней у окна, чтобы привычная карта из школьного атласа начала превращаться в настоящую географию.

Вот одна станция. Вот другая. Вот незнакомые названия на табличках. Вот люди на перроне, у каждого из которых своя жизнь, свои дела и свой путь. Поезд останавливался, стоял, потом снова набирал ход. В тамбуре хлопали двери, проводники занимались своими делами, кто-то выходил размять ноги, кто-то возвращался с покупками. А в нашем отсеке продолжалась своя жизнь. Мы разговаривали обо всём на свете. Конечно, говорили и об армии. Как же без этого? Что нас ждёт, как устроена служба, куда могут распределить, какие порядки существуют в воинских частях. Часть сведений была из рассказов знакомых, часть — из слухов, которые передавались от одного призывника к другому. В таких разговорах правда нередко перемешивается с фантазией, но тогда мы слушали всё с неподдельным интересом. Ещё бы!
Совсем скоро предстояло проверить на себе то, о чём пока можно было только рассуждать.

Однако молодость не позволяла надолго погружаться в тревожные мысли. Стоило гитаре снова зазвучать, как настроение менялось. Кто-то затягивал песню, остальные подхватывали припев. Между песнями вспоминали смешные истории, спорили, шутили. Иногда разговоры становились серьёзнее, и тогда каждый на какое-то время уходил в собственные мысли.
Наверное, в такие моменты каждый вспоминал дом. Кто-то представлял родительскую кухню, кто-то — знакомый двор, кто-то — друзей, с которыми ещё недавно встречался почти каждый день. Возможно, кто-то думал о девушке, оставшейся ждать его возвращения. Ведь никакой телефонной связи, к которой мы привыкли сегодня, у нас не было. Всё, что могло связывать с домом на расстоянии, — письма да собственные воспоминания. Но поезд шёл вперёд, и остановить время было невозможно.
 
За Уралом постепенно менялось ощущение пространства. Позади оставались привычные лесные края, впереди открывались новые дали. В памяти сохранилась сама протяжённость маршрута: Уфа, Оренбург, Орск, затем Аральск и дальше — через южные города и края Средней Азии. Названия становились всё более непривычными, словно сама география напоминала нам, как далеко мы уезжаем от родных мест. Аральск. Кызылорда. Шымкент. Затем Ташкент, Самарканд, Бухара. Каждое из этих названий звучало по-своему. В них чувствовался другой мир — жаркий, далёкий, совершенно непохожий на северную Республику Коми. Мы всё глубже уходили в Среднюю Азию, и дорога приобретала особый характер.

В разговорах возникали названия больших озёр и морей, южных земель, незнакомых городов. Иссык-Куль, Аральское море — эти слова принадлежали уже тому огромному южному пространству, которое мы представляли себе по картам и постепенно открывали для себя в пути. Ашхабад становился всё ближе. После долгих перегонов поезд продолжал двигаться на юг, к Мары, затем к Теджену. И наконец впереди оставался последний отрезок пути. Но прежде чем мы добрались до места назначения, нам предстояло ещё немало часов провести в нашем железнодорожном мире. За это время вагон стал для нас почти родным. Мы уже знали, кто где лежит, кто любит поспать подольше, кто первым начинает разговор, кто лучше всех шутит и у кого получается особенно душевно петь под гитару. А главное — мы успели понять, что путешествие само по себе может стать приключением.

Ведь когда двадцать шесть молодых парней отправляются из Республики Коми навстречу неизвестности, а поезд по пути собирает других призывников из городов и областей огромной страны, это уже не просто перемещение по железной дороге. Это встреча разных судеб.
Каждый из нас вёз с собой собственную жизнь, собственное прошлое и свои надежды. Мы пока ещё не знали, что будет дальше, но уже чувствовали: прежняя жизнь осталась где-то там, далеко позади. И однажды, спустя много лет, мы будем вспоминать не только армейскую службу. Мы вспомним старый плацкартный вагон. Вспомним парня с гитарой. Вспомним хлеб, тушёнку и сало, большой фанерный чемодан и бутылки, спрятанные под полкой рядом с углём для титана. Вспомним смех, песни и стук колёс. А ещё — длинную дорогу на юг, которая началась в Княжпогосте и привела нас в далёкий Ашхабад. Тогда мы ещё не знали, что именно эта дорога однажды станет такой дорогой памятью. Мы просто ехали. И впереди была вся жизнь.

Операция «Тушёнка».

Если кто-то думает, что воинский эшелон — это просто двенадцать вагонов, сцепленных между собой, и несколько сотен солдат, которые едут к месту службы, то он глубоко ошибается. В первую очередь это семьсот голодных ртов. А семьсот человек нужно кормить три раза в день. Неважно, какая погода за окном, сколько километров осталось до конечной станции и насколько далеко эшелон уехал от родных краёв. Завтрак должен быть завтраком, обед — обедом, а ужин — ужином. И желательно, чтобы никто после этого не остался голодным. Кормить такую ораву — дело серьёзное. Поэтому на время поездки организовали кухонный наряд. Из каждого плацкартного отсека выбирали по одному человеку, и ему предстояло помогать армейским поварам. Так в обязанности временного железнодорожного повара могло входить всё, что угодно: от чистки картошки до переноски тяжёлых мешков и заготовки дров. Мне тоже довелось поучаствовать в этом хозяйстве.

И тут выяснилась одна интересная подробность: оказывается, армейская кухня — это не только котлы и поварские черпаки. Это ещё и постоянная физическая работа. Картошку нужно почистить. Овощи нужно принести со склада. Мешки нужно дотащить до кухни. Дрова нужно доставить к котлам. А потом всё это должно превратиться в завтрак, обед и ужин для нескольких сотен человек. Причём котлы работали по-настоящему, на дровах. Никаких электрических плит с удобными переключателями. Обычный огонь, огромное количество продуктов и армейская кухня, которая должна была исправно работать в пути. Пока одни чистили картошку, другие таскали овощи со склада, расположенного в конце поезда, третьи занимались дровами.

Работа нашлась для всех. Представьте себе картину: эшелон стоит или медленно живёт своей железнодорожной жизнью, а где-то в его хозяйственной части молодые призывники перетаскивают мешки, возятся с овощами и помогают готовить еду для всей этой армии на колёсах. И ведь готовили не только первое и второе. Был ещё компот! Вот так и жили: завтрак, обед, ужин и компот. Семьсот человек должны были получить свою порцию, поэтому на кухне всё рассчитывалось не на глазок для небольшой семейной компании, а на внушительное количество едоков. Казалось бы, чего ещё желать? Работаешь, стараешься, помогаешь обеспечить питание всего эшелона — и сам заодно приобщаешься к армейскому порядку. Но молодость не была бы молодостью, если бы даже среди картошки, мешков и дров не нашлось места для маленькой авантюры. И вот здесь начинается самое интересное.

Пока мы трудились на кухне, постепенно выяснилось, что склад — место не только полезное, но и весьма привлекательное для тех, кто привык мыслить практично. Особенно если речь идёт о продовольствии. А что может быть привлекательнее для молодых парней, которые несколько дней едут поездом, чем армейская тушёнка? Не какая-нибудь маленькая жестяная баночка на один бутерброд, а полноценная армейская тушёнка — по пятьсот тридцать пять граммов в банке. Практически готовое мясо, которое можно открыть, разогреть и съесть с хлебом. А можно было и не разогревать – тоже вкусно! Для голодного солдатского организма вещь почти стратегического значения.

И тут у нас созрел план. Негласно договорившись, мы решили стянуть со склада целый ящик. Не баночку. Не две. Целый ящик! Двадцать четыре банки по пятьсот тридцать пять граммов каждая. Если перемножить, получается двенадцать килограммов восемьсот сорок граммов содержимого. Почти тринадцать килограммов тушёнки! Для небольшой компании молодых парней такой запас казался настоящим богатством. Разумеется, всё это происходило без официальных распоряжений, накладных и подписей ответственных лиц. Был склад, на складе лежала тушёнка, а у нас было желание немного пополнить личные продовольственные резервы. В какой-то момент решение превратилось в действие. Ящик исчез.

И вот тут нужно отдать должное нашей молодости: когда мы брались за какое-нибудь дело, то, похоже, предпочитали не мелочиться. Если уж запасаться тушёнкой, то так, чтобы хватило надолго. Если уж устраивать приключение, то чтобы потом было что вспомнить. Двадцать четыре банки — это вам не горсть сухарей. Это уже серьёзный продовольственный фонд! Естественно, долго такая история оставаться незамеченной не могла. Рано или поздно отсутствие целого ящика должно было обнаружиться. На складе ведь всё имело своё место, и армейское продовольствие не просто лежало там бесхозным добром. У него были ответственные люди, установленный порядок и, вероятно, вполне конкретный учёт. Когда выяснилось, что ящика нет, начался кипиш. Кто-то обнаружил пропажу, кто-то стал выяснять, куда делась тушёнка, начались поиски. Вопрос был совершенно закономерный: где ящик?
Но время уже было упущено. Склад осматривали, искали следы, пытались разобраться, что произошло. Однако найти удалось только то, что осталось от нашей продовольственной операции. Разорванный пустой картонный ящик. И всё.
 
Представляю, как это выглядело со стороны. Ещё недавно имелся ящик с двадцатью четырьмя банками армейской тушёнки, а теперь на месте происшествия осталась только картонная оболочка. Ни мяса. Ни банок. Ни самого ящика в первоначальном виде. Только пустая тара — немой свидетель того, что кто-то проявил недопустимый интерес к армейским запасам.

А эшелон продолжал свой путь. Семьсот человек по-прежнему ждали завтрака, обеда и ужина. На кухне продолжали чистить картошку, таскать овощи, подкладывать дрова в котлы. Жизнь воинского эшелона не могла остановиться из-за исчезновения одного ящика, даже если ящик был весьма увесистым. Армейская машина продолжала работать. А история с тушёнкой уходила в разряд тех эпизодов, которые невозможно забыть. Сегодня, спустя много лет, я вспоминаю её с улыбкой. Молодые были, горячие, на выдумки не бедные. Тогда нам, наверное, всё казалось проще, чем было на самом деле. Мы находились в дороге, знакомились с новыми людьми, привыкали к мысли о предстоящей службе и умудрялись превращать даже кухонный наряд в отдельное приключение.

Ведь это тоже была наша молодость. Со всеми её глупостями, хитростями, смехом и ощущением, что впереди ещё целая жизнь. А эшелон тем временем продолжал двигаться к Ашхабаду. Двенадцать вагонов. Около семисот человек. Завтрак, обед, ужин и компот. И где-то в памяти остался тот самый пустой картонный ящик, с которого началась одна из самых запоминающихся историй нашей дороги в армию.

Верблюды, рыба и узбекские дыни.

Чем дальше на юг уходил наш эшелон, тем сильнее менялся окружающий мир. Для нас, парней из Республики Коми, многое было в диковинку. Мы привыкли к северным лесам, прохладному воздуху, долгим зимам и совсем другой природе. А тут начиналась Средняя Азия — со своими пейзажами, климатом, обычаями и совершенно особенным укладом жизни. Особенно запомнился участок дороги вдоль Аральского моря. Нашему эшелону торопиться было некуда. Двенадцать вагонов, сотни призывников, воинское сопровождение — всё двигалось по расписанию железной дороги. А если нужно было пропустить скорый пассажирский поезд или состав с углём, мы останавливались на небольшой станции и ждали. Иногда такие остановки затягивались. Казалось бы, что делать сотням молодых парней в вагоне, когда поезд стоит посреди незнакомого края, вокруг непривычный пейзаж, а впереди ещё длинная дорога?

Оказывается, скучать было некогда. На небольших станциях происходило нечто совершенно неожиданное. К поезду приезжали местные жители. На верблюдах! Да-да, именно на верблюдах! Попробуйте представить наше удивление. Мы, северяне, которые до этого, возможно, видели верблюдов разве что на картинках или в кино, теперь наблюдали их почти рядом с вагоном. Верблюды стояли у станции, люди привозили свой товар, а остановившийся эшелон постепенно превращался в место оживлённой торговли.

Для нас это было настоящей экзотикой. Ещё бы! Только представьте: ты едешь служить в армию, за окнами мелькают незнакомые земли, а на станции вместо привычных киосков и торговых палаток появляются верблюды с местными жителями. Такое не каждый день увидишь, особенно если до этого вся твоя география ограничивалась северными городами и привычными дорогами. Но самое интересное заключалось вовсе не в верблюдах. Начиналась торговля. И торговля весьма своеобразная. Несмотря на строгие команды офицеров и сержантов сопровождения, окна вагонов каким-то образом открывались. А дальше начиналось то, что иначе как вакханалией и не назовёшь.
 

Каждый хотел что-нибудь купить, обменять или попробовать. Ходовым товаром была местная арака — самогонка, которую привозили жители. В придачу предлагали сушёную рыбу. Для нас это было новым опытом. Поезд останавливался, рядом появлялись торговцы, через открытые окна шёл обмен товарами, вокруг стоял шум, все что-то обсуждали, договаривались, передавали друг другу покупки. И вот тут выяснилось, что у северных призывников тоже имелся товар, представлявший определённую ценность для местного населения.

Это была зимняя одежда! Шапки, куртки, фуфайки, сапоги — всё то, что ещё недавно казалось совершенно необходимым на родине, здесь было практически бесполезным. В тёплых республиках Советского Союза такая одежда не пользовалась спросом у самих солдат, зато местным жителям могла пригодиться. И пошёл обмен. У одних имелись запасы тёплых вещей, у других — местный алкоголь и сушёная рыба. Деньги в таких сделках, похоже, играли далеко не главную роль. Все понимали, что кому-то нужна зимняя шапка, а кому-то гораздо интереснее бутылка местного напитка. В итоге наши зимние вещи постепенно меняли хозяев. Мне кажется, в этом эпизоде прекрасно виден дух того времени. Никаких современных сервисов, электронных платежей и прочих удобств. Остановился поезд — и вокруг него за считаные минуты возник целый стихийный рынок. Каждый приспосабливался к обстоятельствам, каждый искал свою выгоду.  А воинское сопровождение пыталось сохранить порядок. Правда, судя по тому, что происходило у вагонных окон, получалось это далеко не всегда.

К слову, я сам в Ташкент прибыл в одной рубашке, тренировочных штанах и тапках! Вот так. Человек отправлялся из северной Республики Коми, где тёплая одежда была делом необходимым, а прибывал в Среднюю Азию практически налегке. Зимние вещи, которые ещё недавно были частью повседневной жизни, постепенно утрачивали своё значение. Впереди ждала жара, и думать о тёплой шапке или тяжёлых сапогах уже совсем не хотелось.
Тогда всё это казалось естественным. Молодые были, практичные, на выдумки не бедные. Зачем тащить за собой то, что не пригодится, если можно обменять на что-нибудь полезное здесь и сейчас?

А поезд продолжал путь. В вагоне снова появлялась местная самогонка, собиралась компания, кто-то доставал гитару. Начинались песни, разговоры, смех. Одни играли в карты, другие предпочитали шахматы. У каждого находилось занятие. Так и тянулись часы в пути. Поезд шёл через незнакомые земли, останавливался на небольших станциях, снова отправлялся дальше.
Люди знакомились, рассказывали истории, делились впечатлениями. И всё сильнее ощущалось, что мы находимся уже совсем в другом мире. Позади оставались северные леса и города. Впереди лежала Средняя Азия — жаркая, непривычная, полная неожиданных встреч. А мы всё ещё были молодыми парнями, которым предстояло узнать о жизни гораздо больше, чем они могли предполагать.

Наконец добрались до Ташкента. Северный вокзал. Большая станция, шум, движение, незнакомые лица — и долгожданная возможность размять ноги после бесконечного сидения в вагоне. Ташкент был для нас не просто очередным городом на маршруте. Это была столица Узбекской ССР, крупный южный город, название которого мы слышали задолго до этой поездки. И теперь мы оказались здесь сами. Но долго любоваться вокзалом нам не пришлось. Едва появилась возможность выйти на перрон, как огромная толпа новобранцев ринулась к местным торговцам. А торговцам было что предложить! На перроне стояли арбы — традиционные повозки на высоких колёсах, нагруженные дарами узбекских бахчей. Арбузы, дыни и прочие вкусности буквально манили к себе. И тут началось!

После долгих дней в поезде, после простых  дорожных запасов и армейского питания свежие фрукты казались настоящим праздником. А когда перед тобой целая повозка арбузов и дынь, а вокруг сотни таких же голодных молодых парней, удержать толпу в рамках спокойного организованного мероприятия становится непростой задачей. Новобранцы ринулись к арбам. Каждому хотелось купить или хотя бы урвать кусок южного изобилия. Толпа двигалась, люди тянулись за фруктами, кто-то уже держал в руках арбуз, кто-то выбирал дыню, кто-то пытался протиснуться поближе. Всё происходило быстро, шумно и, судя по моим воспоминаниям, совершенно хаотично. Наши семьсот человек — это вам не группа туристов на экскурсии! Тут даже самые предусмотрительные торговцы могли растеряться.

Когда эшелон наконец благополучно покинул столицу Узбекистана, на перроне остались кучи арбузных огрызков, кожуры и перевёрнутые повозки. Картина, должно быть, открылась впечатляющая. Ещё недавно стояли аккуратные арбы с дарами южной земли, а после нашего отъезда остались следы короткого, но чрезвычайно энергичного визита. Вот такой получилась наша остановка в Ташкенте. Никаких ресторанов, экскурсий и неспешных прогулок по городу. Мы были призывниками, ехавшими в армию, и времени на знакомство со столицей Узбекистана нам никто не выделял. Зато арбузы и дыни мы запомнили. Как и верблюдов на небольших станциях. Как и обмен зимних шапок на местную самогонку. Как и песни в старом плацкартном вагоне, где девять человек когда-то впервые познакомились и нашли общего музыканта.
Всё это постепенно складывалось в одну большую историю. Историю дороги, которая увозила нас всё дальше от дома и одновременно сближала друг с другом. Ашхабад был уже ближе. И мы продолжали ехать навстречу своей армейской судьбе — в тапках, тренировочных штанах, с песнями, смехом и воспоминаниями, которые спустя десятилетия оказались дороже любых дорожных сувениров.

Двадцать шестое октября. Розы.

Ашхабад. Наконец-то мы добрались! Сколько дней провели в дороге, сколько станций осталось за окнами, сколько раз наш эшелон останавливался, пропуская другие поезда, — всё это уже слилось в одну длинную железнодорожную историю. Были Киров и армейский эшелон, старый плацкартный вагон, гитара, песни, водка, спрятанная под полкой рядом с углём для титана, загадочно исчезнувший ящик тушёнки, верблюды у небольших станций и нашествие новобранцев на ташкентские арбузы и дыни. И вот дорога закончилась. Для нас это был уже не просто очередной город с незнакомым названием. Ашхабад означал, что мы добрались до места, откуда начиналась наша армейская жизнь. Нас сразу построили, пересчитали. Появились представители воинской команды, которым предстояло доставить нас в часть. Всё происходило уже по-военному. Никаких долгих прогулок по городу, никакого свободного времени на знакомство с достопримечательностями. Мы приехали служить, и теперь нас принимала армия
— со своим порядком, командами и установленными правилами.

Двадцать шесть парней из Республики Коми отправились из Княжпогоста. А теперь мы стояли в Ашхабаде, далеко от дома, и ждали, когда нам укажут дальнейший путь. Но прежде чем началась настоящая служба, произошло нечто, что я запомнил на всю жизнь.
Календарь показывал 26 октября 1984 года. И тут выяснилось, что октябрь бывает очень разным. Мы приехали с Севера. А на Севере конец октября — это уже совсем определённое время года. День становится коротким, погода напоминает о приближении зимы, воздух холодный, а о цветах на улице остаётся разве что вспоминать. Скоро морозы, снег, зимняя одежда, привычная северная серость поздней осени. Мы всё это хорошо знали.
 
И вот выходим в Ашхабаде, а здесь цветут розы! Представьте наше состояние. Мы только что проделали огромный путь через страну, оставив позади знакомые леса и города. Ещё недавно смотрели в окна старого плацкартного вагона на незнакомые станции, а теперь оказались в совершенно другом климате. На дворе 26 октября. А вокруг — цветущие розы… Температура где-то плюс двадцать градусов. Для местных жителей, возможно, ничего
необычного в этом не было. Обычная осенняя погода, один из тех дней, когда можно спокойно ходить по улице без тёплой куртки, наслаждаться солнцем и заниматься своими делами. Но для нас, северян, это было почти чудо.

Наверное, именно тогда мы впервые по-настоящему почувствовали, насколько огромна наша страна. Ведь на календаре у всех одна и та же дата, а на деле в одном месте уже думают о зиме, в другом продолжают цвести розы. Можно сколько угодно смотреть географические карты, изучать климатические пояса и слушать рассказы о южных республиках. Но одно дело — знать об этом, а совсем другое — увидеть своими глазами. Мы увидели. И удивились.
После построения и пересчёта нас повезли в часть. Местом нашей новой жизни должен был стать тринадцатый городок — воинская часть, известная нам по номеру полевой почты 10823. Мы ехали в машине и смотрели по сторонам. Наверное, со стороны мы выглядели вполне обычной группой прибывших военнослужащих. Сидели, слушали команды, ехали туда, куда нас направляли. Но внутри у каждого происходило своё.

Ведь только представьте: несколько дней назад мы были дома, в родной Республике Коми. За окном вагона мелькали северные пейзажи, а теперь вокруг была Туркмения, непривычная, тёплая, залитая солнцем. И тут нам открылась ещё одна картина, к которой мы совершенно не были готовы. Вдоль дороги росли плодовые деревья. На ветках виднелись яблоки, груши.
Мы смотрели на обочины, на деревья, на плоды, которые словно сами собой росли здесь, под открытым небом. И всё это происходило в конце октября! Для нас, северян, такая картина казалась почти нереальной. На родине яблони и груши не могли вот так стоять вдоль дороги, усыпанные плодами, словно кто-то нарочно украсил ими пейзаж для съёмок фильма. Там конец октября был временем совсем других забот. В наших широтах они просто не росли… А здесь — солнце, тепло, цветы и фруктовые деревья.

Вот почему мне и сейчас вспоминается ощущение, будто мы попали в кино. Не в нашу обычную жизнь, а в какой-то другой мир, где даже осень выглядит иначе. Мы ехали в воинскую часть, навстречу неизвестности, а за окном разворачивалась картина, которую прежде можно было представить разве что по телевизору или на страницах книги. И всё это было по- настоящему. Сегодня, спустя столько лет, я понимаю, почему так хорошо запомнил именно этот момент. Ведь дело было не только в розах или яблоках с грушами. Это была первая встреча с совершенно другой жизнью. До этого юг существовал для нас где-то далеко — на карте, в разговорах, в названиях городов, которые мы произносили во время долгой поездки. А теперь он оказался прямо за окном машины.

Живой. Тёплый. Совершенно не похожий на дом. Мы ещё не знали, что нас ждёт в тринадцатом городке. Не знали, какими будут первые дни службы, какие люди станут нашими сослуживцами, какие события останутся в памяти на долгие годы. Всё это было впереди. Но один момент уже навсегда остался со мной.

Двадцать шестое октября 1984 года.
Мы приехали из северной осени в южную весну — так, по крайней мере, воспринимали мы это тогда. Цветущие розы, около двадцати градусов тепла, яблоки и груши на деревьях вдоль дороги. Для местных — обычный день. Для нас — маленькое потрясение.
 
Мы ехали в часть, где должны были начаться два года нашей армейской жизни, и смотрели по сторонам почти как дети, впервые попавшие в незнакомую страну. Наверное, именно такие воспоминания и остаются с человеком надолго. Не громкие события, не торжественные речи, не официальные даты. А внезапное удивление перед миром, который оказался гораздо разнообразнее, чем ты представлял. Тогда я ещё не знал, что спустя десятилетия снова мысленно проеду эту дорогу. И снова увижу цветущие розы в конце октября. И снова удивлюсь тому, что всего несколько дней пути отделяли привычную северную осень от тёплого ашхабадского дня. А потом машина привезла нас в тринадцатый городок. И началась армия.

Баня. Первое знакомство с армией.

Первый день в армии начался с бани. Нас привезли в тринадцатый городок, воинская часть, полевая почта 10823. Ещё недавно мы ехали в поезде, смотрели на цветущие розы и плодовые деревья вдоль ашхабадских дорог, удивлялись теплу и солнцу. А теперь всё. Железнодорожное путешествие закончилось. Мы прибыли туда, где нам предстояло провести ближайшие два года. Шесть дней в дороге давали о себе знать. Какими бы весёлыми ни были песни под гитару, сколько бы ни было разговоров, смеха, остановок и приключений, железнодорожный вагон оставался железнодорожным вагоном. Сон на полках, дорожная пыль, теснота, постоянное движение, чужие люди вокруг. Всё это постепенно накапливалось, и к моменту прибытия мы уже мечтали привести себя в порядок.

Поэтому баня показалась вполне естественным началом новой жизни. Вот только армия быстро объяснила нам, что даже обычные вещи здесь могут оказаться совсем не такими, какими ты их себе представляешь. В предбаннике толпились старослужащие. Дембеля. Другие ребята, которые уже успели освоиться в части, пройти собственную школу армейской жизни и теперь чувствовали себя здесь хозяевами положения. Они внимательно присматривались к прибывшему пополнению. И, как выяснилось, интересовало их далеко не только то, кто откуда приехал и в каких войсках собирается служить. Их интересовала наша гражданская одежда. Та самая «гражданка», в которой мы приехали из дома.

У кого-то ещё оставались джинсы, у кого-то — хорошие ботинки, рубашки, куртки. Вещи, которые на родине были обычной частью повседневной жизни, здесь неожиданно приобрели совершенно особую ценность. Старослужащие высматривали подходящие по размеру вещи. Прикидывали, кому что может подойти, оценивали одежду взглядом и обращались к нам с предложениями, от которых, как они выражались, было трудно отказаться.
— Всё равно порубят топором и сожгут, — говорили они. — Так что отдайте нам.
Вот так. Просто и без лишних рассуждений. Только что ты приехал из дома, ещё толком не успел осмотреться, не знаешь, где что находится и как здесь всё устроено, а тебе уже объясняют, что твоя собственная одежда тебе, оказывается, не особенно нужна. Ведь её всё равно уничтожат! А вот если отдать её старослужащему, то, получается, можно избавить себя от лишних хлопот и заодно оказать ему услугу. По крайней мере, именно так выглядела эта нехитрая армейская логика.

Для нас, вчерашних гражданских парней, всё это было первым серьёзным знакомством с внутренними порядками части. Дома подобная ситуация выглядела бы нелепо. Попробуй кто- нибудь подойти на улице и заявить, что твои джинсы ему нужнее, потому что их всё равно собираются уничтожить! Но здесь мы находились не дома. Здесь были свои правила, свои порядки и своя негласная иерархия. Одни только прибыли и ещё пытались понять, куда попали. Другие уже отслужили достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Между ними существовала невидимая граница, которую новичок должен был научиться замечать. И баня стала одним из первых мест, где эта граница проявилась особенно наглядно.
 
Впрочем, к некоторым особенностям армейской жизни нас начали готовить ещё в поезде. Наш сержант сопровождения заранее предупредил:
— Деньги ни в коем случае не показывайте. Отберут.
Сказано это было достаточно ясно, чтобы каждый запомнил. И теперь, в предбаннике, среди незнакомых старослужащих, это предупреждение наверняка вспоминалось само собой. Одно дело — услышать совет в дороге, когда вокруг свои товарищи, знакомый вагон и ещё можно пошутить на любую тему. Совсем другое — оказаться на месте, где эти слова внезапно приобретают практический смысл.

Мы приехали из разных городов и посёлков Республики Коми, но в этом отношении оказались в одинаковом положении. Все были новенькими. Все только начинали знакомиться с жизнью части. И каждый должен был сам разобраться, как здесь себя вести. Деньги — не показывать. Гражданскую одежду — беречь? Или всё-таки отдавать, если тебе уверенно объясняют, что её всё равно порубят топором и сожгут? Вопросы возникали один за другим, а ответы предстояло искать уже на месте. Конечно, сейчас, спустя сорок с лишним лет, многое из этого вспоминается с улыбкой. Армейские порядки, странные объяснения, уверенность старослужащих в том, что новичок должен уступить, — всё это стало частью воспоминаний о молодости. Но тогда мы только входили в новую жизнь. И ещё не знали, сколько подобных уроков приготовила нам армия.

В бане заканчивалась одна маленькая часть нашего прежнего существования. Гражданская одежда была не просто одеждой. Для нас она связывала происходящее с домом. В этих джинсах, рубашках, ботинках и куртках мы приехали из своей обычной жизни. В них мы ещё оставались теми парнями, которыми были до призыва. А дальше предстояло переодевание, армейская форма, казарма, распорядок дня и совершенно другие требования. Получалось, что баня была не только местом, куда нас привели после долгой дороги, чтобы мы наконец помылись. В каком-то смысле она становилась границей между прошлым и будущим. Позади оставались родные места, железнодорожные станции, привычные вещи, компании друзей. Впереди начиналась служба.

И где-то между этими двумя мирами стояли мы — двадцать шесть парней из Республики Коми. Молодые, ещё не успевшие толком привыкнуть к мысли, что теперь всё будет иначе. Мы приехали в Ашхабад 26 октября 1984 года. Ещё недавно любовались розами и яблоками вдоль дороги, удивлялись теплу, а теперь знакомились с армейским бытом не по рассказам старших ребят, а на собственном опыте. Первый урок оказался простым: здесь нужно внимательно смотреть по сторонам, слушать, что тебе говорят, и думать собственной головой. Потому что армия — это не только присяга, строевая подготовка и выполнение приказов. Это ещё и люди. С их характерами, привычками, хитростями, чувством юмора и представлениями о том, что им положено. А мы только начинали с ними знакомиться. Впереди была служба в тринадцатом городке. Впереди были новые лица, первые ночи в казарме, знакомство с сослуживцами и армейскими порядками. А пока мы находились в бане, после шести дней железнодорожной дороги, и пытались понять, как устроен мир, в который мы только что попали. Наша дорога из Княжпогоста в Ашхабад закончилась. Дорога в армейскую жизнь — только начиналась.

Отрицательный дискриминант.

С гражданской одеждой у меня проблем не возникло. Впрочем, как и у многих других «салаг», отдавать мне было особенно нечего. Старослужащие быстро поняли, что поживиться в моём случае особо не получится, и потеряли ко мне интерес. На этом первая встреча с армейской иерархией закончилась. Зато началась другая процедура, куда более основательная.
 
Нас подстригли под ноль. Вот так, без долгих разговоров и рассуждений. Ещё вчера у каждого была своя причёска, свои привычки, свой внешний вид, а теперь мы все приобрели примерно одинаковый облик. После шести дней в дороге это, наверное, даже было к лучшему: меньше всего хотелось переживать о волосах, когда впереди маячила целая армейская жизнь.
Затем выдали форму. Армейские сапоги, зимние шапки, шинели — полный комплект, всё по полагающейся раскладке. И здесь нас ждало ещё одно удивление: на дворе конец октября, в Ашхабаде около двадцати градусов тепла, цветут розы, а нам выдают зимние шапки и шинели. Но армия не собиралась подстраивать форму одежды под наши впечатления от местного климата. Положено — значит, положено. Мы переоделись и отправились дальше. Вернее, нестройной толпой направились в летний клуб части.

Именно там началось наше первое настоящее знакомство с армейским бытом. Сержанты принялись объяснять премудрости, которые для старослужащих давно стали привычным делом, а для нас выглядели чуть ли не отдельной наукой. Первым делом — подворотничок. Его нужно было подшивать обязательно. И не время от времени, когда вспомнишь, а каждый день. Белая полоска ткани у ворота гимнастёрки должна была выглядеть аккуратно, поэтому приходилось брать иголку с ниткой и заниматься рукоделием. Представьте себе картину: вчерашние гражданские парни, которые ещё недавно ехали на юг, пели под гитару и обсуждали предстоящую службу, теперь сидят с иголками и нитками, осваивая тонкости армейской аккуратности. А ведь на этом дело не заканчивалось.

Нужно было пришить погоны, петлички, шеврон на левый рукав. Причём шеврон не пришивался на глазок, как кому удобнее. Существовало вполне определённое требование: располагать его на расстоянии военного билета от погона. Вот и доставай теперь военный билет, измеряй, примеряй, пришивай так, чтобы всё было правильно! Для человека, никогда прежде не носившего военную форму, подобные тонкости могли показаться сущей мелочью. Но армия быстро объясняла, что мелочей здесь не бывает. Если подворотничок должен быть подшит — значит, подшей. Если погон должен находиться на своём месте — значит, не пришивай как попало. Если шеврон полагается на определённом расстоянии от погона — будь добр это расстояние соблюсти. А ещё свою одежду следовало закрепить именно за собой. Для этого на внутренней стороне гимнастёрки, брюк, шапки и шинели жидкой хлоркой обводился спичечный коробок, а внутри рамки писали свою фамилию… У меня она состояла из 14 букв! Представляете, как надо было изголиться, что написать её всю? И постепенно мы начинали превращаться из группы новобранцев в солдат. Пока ещё неумелых, пока ещё не привыкших к форме и армейским требованиям, но уже получивших первые практические уроки новой жизни. В летнем клубе мы также знакомились с ребятами, которым предстояло стать нашими будущими сослуживцами. Вокруг были такие же новобранцы, у каждого своя история, свои ожидания и свои мысли о том, что его ждёт впереди. Затем был обед. Но об этом — в другой раз.

После обеда нас построили на плацу части. Вот тут уже всё выглядело серьёзнее. Перед нами стояли люди, от которых зависело наше ближайшее будущее. Предстояло распределение по учебным подразделениям. Мы ещё не знали, кто куда попадёт, в каких условиях будет учиться и какая военная специальность окажется нашей. Надо пояснить одну важную вещь: учебка была артиллерийская. Поэтому у меня, как и у многих, наверняка существовало определённое представление о том, как устроены такие подразделения.
Артиллерия — значит, батареи, расчёты, орудия, командиры. Словом, всё то, что ассоциировалось с артиллерийской службой. Но сначала на плацу появился высокий капитан с густыми усами. Как я узнал позже, его фамилия была Буденный. Он оглядел строй и задал вопрос, который сразу заставил многих насторожиться:
 
 - Есть тут те, кто закончил вуз, учился в вузе, в ПТУ или же просто знает математику? Высшую в том числе.
Представляете? Мы только прибыли, ещё толком не разобрались, где что находится, не успели привыкнуть к форме, а тут высшая математика! Но вопрос был задан, и капитан ждал ответа. Руки подняли десять человек. Я был в их числе. Почему поднял? Наверное, потому, что с математикой у меня было всё в порядке. А может, просто решил, что раз уж спрашивают, то чего скрывать? В любом случае я оказался среди тех шестерых, кому предстояло пройти небольшое испытание.

Капитан раздал каждому по листку с математической задачей. Никаких долгих вступлений, никаких объяснений, зачем это нужно и что будет с теми, кто справится. Получили задания — решайте. Я посмотрел на свой листок. Мне досталось довольно простое квадратное уравнение. Ничего особенно сложного. По крайней мере, для меня. Я принялся решать. В таких задачах главное — не торопиться, правильно определить коэффициенты, выполнить вычисления и посмотреть, что получается в итоге. И вот я получил ответ.
Точнее, понял, что действительных корней у уравнения нет: дискриминант оказался отрицательным. Я поднял руку.
— Готов!
Капитан посмотрел на меня.
— Ответ?
— Ответа нет. Дискриминант отрицательный.
Всё. Коротко и по существу.

Никаких пространных объяснений, никаких попыток произвести впечатление. Уравнение решено, результат получен, причина понятна. Я ждал, что будет дальше.

Пятая рота!

Вот так. Математическая задача закончилась распределением. Я, признаться, немного растерялся. Пятая рота? Постойте, какая ещё рота? Мы ведь прибыли в артиллерийскую учебку. Здесь должны быть батареи! Артиллерия, орудия, расчёты — всё понятно. А тут вдруг рота. Я ещё не успел как следует переварить услышанное, а ситуация уже была решена. Капитан назвал подразделение, и мне оставалось только принять это к сведению. В голове, наверное, крутились вполне естественные вопросы. Почему пятая? Что это за рота? Какое отношение к ней имеет моя задача по математике? Неужели от одного квадратного уравнения действительно зависит, в каком подразделении я окажусь? Но тогда, в первый день службы, мы ещё не могли знать всех особенностей армейского распределения. Мы только прибывали, только знакомились с людьми и порядками, и каждое новое решение командования было для нас очередной загадкой. Я не выдержал и спросил:
— Постойте, какая рота? Здесь же батареи!
В ответ услышал:
— А вот узнаете позже. И на этом всё.

Никаких пояснений. Никакой лекции о структуре учебного подразделения. Не время задавать вопросы — распределение продолжалось. Вот так армия и знакомила нас со своей логикой. Иногда ты задаёшь вопрос, который кажется совершенно естественным, а вместо ответа получаешь короткую фразу, после которой понимаешь: разберёшься на месте. Я прибыл в Ашхабад осенью 1984 года. Ещё недавно ехал в поезде, смотрел на цветущие розы и яблоки вдоль дороги, а теперь стоял на плацу артиллерийской учебки и узнавал, что моя дальнейшая жизнь связана с пятой ротой. И всё это — благодаря одному квадратному уравнению. По крайней мере, именно так мне тогда казалось.
 
Математика, которую я изучал в гражданской жизни, неожиданно стала пропуском в новую часть моей судьбы. Я поднял руку, решил задачу и услышал название подразделения, которое вскоре должно было стать для меня привычным. Пятая рота. Пока эти два слова ничего мне не говорили. Но совсем скоро они перестанут быть просто номером и названием. Они станут частью моей армейской биографии. А капитан с густыми усами уже шёл дальше, распределяя остальных новобранцев. На плацу продолжалась перекличка, звучали команды, судьбы нескольких десятков молодых парней определялись одна за другой. Мы стояли и ждали. Каждый — со своей задачей, своими мыслями и своим будущим. А я всё ещё думал о том, почему в артиллерийской учебке рота, а не батарея. Ответ я действительно узнаю позже. Как и многое другое, чему предстояло научиться за два года службы.

Добро пожаловать в пятую роту!

Когда отобрали нужное количество солдат-математиков, нас повели к отдельно стоящему двухэтажному зданию. Это и должна была стать наша казарма. Наш новый дом на ближайшие полгода. Мы шли туда ещё совсем зелёными новобранцами, с коротко остриженными головами, в новой армейской форме, сапогах и шинелях. За плечами оставались шесть дней железнодорожной дороги, знакомство с Ашхабадом, баня, первые армейские порядки и распределение на плацу. Событий для одного дня было более чем достаточно.
Но, как выяснилось, армия только начинала удивлять нас. Мы подошли к зданию и стали входить внутрь. И вот тут случилось то, чего я совершенно не ожидал.

У самого входа, на так называемой тумбочке, стоял дневальный. Само по себе ничего необычного. Дежурный солдат на посту, следящий за порядком в казарме, — всё понятно. Армия есть армия. Но на дневальном была форма советского десантника! Голубой берет на голове. Голубые погоны. Тельняшка. Я посмотрел на него и, кажется, не сразу понял, что именно вижу. Постойте! Какие десантники? Мы ведь приехали в артиллерийскую учебку! Всю дорогу слышали об артиллерии, на плацу нас распределяли по подразделениям, капитан Будённый задавал вопросы по математике. Я уже смирился с тем, что попал в пятую роту, хотя до сих пор не понимал, почему в артиллерийской части рота, а не батарея. И теперь передо мной стоял солдат в форме Воздушно-десантных войск. Голубой берет, тельняшка, погоны — всё как положено. А мы, новички, пока ещё не знали, что и думать.

В этот момент за спиной прозвучал знакомый голос:
— Добро пожаловать в пятую роту!
Это был капитан Будённый. Тот самый высокий капитан с густыми усами, который несколькими минутами раньше проверял наши математические знания и распределял нас по подразделениям. Теперь он стоял перед нами уже не просто как офицер, проводивший отбор. Он был нашим новым ротным командиром. И именно здесь, у входа в нашу будущую казарму, мы впервые услышали, кем нам предстоит стать. Капитан посмотрел на нас и объявил:
Здесь из вас сделают настоящих мужчин! Вы станете разведчиками-вычислителями при артиллерийских дивизионах, батареях и миномётных расчётах.

Вот это был поворот! Разведчики-вычислители. Признаться, такого поворота я никак не ожидал. Ещё недавно я представлял себе артиллерийскую службу довольно просто: пушки, орудийные расчёты, команды, выстрелы. Может быть, какая-нибудь другая специальность, связанная непосредственно с артиллерийскими подразделениями. Но разведчики-вычислители? Это уже звучало совсем иначе. И тут многое начинало складываться. Теперь становилось понятнее, зачем капитану понадобились люди, знающие математику. Зачем он спрашивал о вузах, училищах и высшей математике.
 
Почему среди большой группы новобранцев отобрали всего шестерых, а меня отправили именно в пятую роту. Получалось, что за этим распределением стояла не случайность.
Нам предстояло учиться специальности, где математические знания действительно могли пригодиться. Мы должны были стать специалистами, которые будут работать при артиллерийских дивизионах, батареях и миномётных расчётах. И тут я впервые почувствовал, что мой ответ на плацу — «дискриминант отрицательный» — был не просто удачно решённой задачей. Он привёл меня в подразделение, о существовании которого я ещё несколько минут назад ничего не знал. Всё произошло настолько быстро, что я едва успел осмыслить перемену. Вроде бы всё просто: построили, спросили, кто знает математику, раздали задания, проверили ответы, назвали подразделение. Но для нас это означало выбор будущей армейской специальности.

Двухэтажное здание, к которому нас привели, теперь приобретало совсем другой смысл. Это была уже не просто казарма, где нам предстояло ночевать. На ближайшие полгода она становилась нашим домом, местом учёбы, занятий, построений, нарядов и всего того, что обычно составляет армейские будни. Здесь предстояло привыкать друг к другу, осваивать специальность, учиться выполнять команды и жить по установленному распорядку.
Мы ещё не знали, что ждёт нас впереди. Не знали, сколько раз придётся подшивать подворотничок, сколько раз услышать замечания от сержантов, сколько задач решить и сколько раз выходить на построение. Не знали, каким окажется наш ротный в повседневной службе и насколько строгими будут наши командиры. Пока мы только вошли в здание.

И уже получили первое представление о том, что пятая рота окажется совсем не такой, какой мы её себе представляли. Десантная форма дневального, голубой берет, тельняшка — всё это удивляло. А слова капитана Будённого о разведчиках-вычислителях добавляли ещё больше вопросов. Мы приехали в артиллерийскую учебку, но в самой первой сцене нашей новой жизни увидели не артиллериста, а десантника. Позже, конечно, многое станет привычным. Появятся свои объяснения, свои знания, своя система. Мы научимся понимать, чем занимается наше подразделение и какая задача возложена на его личный состав. Но в тот первый день всё это было впереди. А пока мы стояли перед капитаном и слушали его слова.

— Здесь из вас сделают настоящих мужчин!
Эта фраза звучала вполне по-армейски. Без особых сантиментов, без долгих рассуждений о том, что такое взросление и ответственность. Просто, прямо, уверенно. И, наверное, тогда каждый из нас по-своему задумался о том, что означает стать настоящим мужчиной. Для кого-то это было умение постоять за себя. Для кого-то — выдержать трудности. Для кого-то — научиться отвечать не только за себя, но и за товарищей. А мы пока были просто призывниками, приехавшими из разных уголков страны и собравшимися в одном двухэтажном здании в далёком Ашхабаде. Нам предстояло стать солдатами. И не просто солдатами, а специалистами, от которых в артиллерии многое будет зависеть.

Если оглянуться назад, тот день кажется удивительным переплетением случайностей и решений. Сначала долгая дорога из Княжпогоста. Потом поезд, старый плацкартный вагон, песни под гитару, кировская остановка и наши продовольственные приключения. Двенадцать вагонов, верблюды у станций, ташкентские арбузы и дыни. Потом Ашхабад с цветущими розами в конце октября. Баня, стрижка под ноль, армейская форма, подворотнички, погоны и петлички. Наконец — плац, капитан Будённый, математическая задача и неожиданная команда:
— Пятая рота!
А теперь перед нами открывалась дверь в нашу новую казарму, и на тумбочке стоял дневальный в голубом берете.
 
Всё это случилось за один день. Точнее, за один день после прибытия в часть, но за ним стояли шесть суток дороги и целая жизнь, которую мы оставили дома. Мне тогда было ещё трудно представить, сколько событий принесёт армия. Казалось, самое главное сейчас — понять, куда попал и что делать дальше. Именно с этого момента начиналась наша настоящая учебка.
Не учебка на словах, не рассказы знакомых и не армейские истории, услышанные до призыва. А повседневная жизнь, в которой предстояло учиться, ошибаться, привыкать, выполнять приказы и постепенно становиться частью коллектива. Мы ещё не знали, какими будем через полгода. Но уже знали, кем должны стать. Разведчиками-вычислителями.
А значит, впереди были математика, военная подготовка и новые знания, которые однажды должны были пригодиться не на школьной доске и не в тетради, а на настоящей службе. Мы вошли в пятую роту. И армия начала писать следующую страницу нашей истории.

Нижняя кровать номер один.

Итак, мы вошли в пятую роту. Мы влились туда, как вливаются в реку десятки ручейков. Теперь предстояло освоиться на новом месте, познакомиться с людьми, узнать порядки и понять, как вообще устроена жизнь нашей учебки. Долго ждать не пришлось. Нас практически сразу распределили по кубрикам и кроватям. Мне досталась нижняя кровать под номером один. Казалось бы, какая мелочь — номер кровати. Но в армии такие мелочи быстро приобретают особое значение. У каждого появляется своё место, своя тумбочка, свои обязанности. И если дома можно было оставить вещь где-нибудь на столе или перекинуть рубашку через спинку стула, то здесь подобная вольность могла закончиться весьма неприятным разговором.

Пятая рота постепенно становилась нашим новым домом. Нас познакомили с сержантами и старослужащими. Старшина Болдырев Саша, сержанты Королёв и Перепелицын — именно эти фамилии стали для нас одними из первых в новой казарменной жизни. Теперь уже не капитан Будённый один определял, что нам предстоит делать. В повседневной жизни мы должны были выполнять требования командиров, старшины и сержантов, учиться жить по распорядку и привыкать к армейской дисциплине. И начиналось всё с самого простого. С тумбочки.

Первым делом нам показали, как должны выглядеть тумбочки. Однообразно! Это слово, пожалуй, лучше всего передавало принцип армейского порядка. Всё должно лежать на своих местах. Никаких случайных предметов, никакого беспорядка, никаких вещей, которые не предусмотрены установленным порядком. Неважно, что у одного человека привычки были одни, у другого — совершенно другие. В казарме все должны были выглядеть одинаково аккуратно. Тумбочка переставала быть просто местом, куда можно сложить личные вещи. Теперь это был маленький образец воинской дисциплины. Порядок должен был быть не только снаружи, но и внутри. Всё лишнее, всё домашнее сдавали в каптёрку. Там находились шкафчики с номерами, куда убирали гражданские вещи и прочие предметы, которые не должны были оставаться в повседневном пользовании.

Номерной шкафчик, тумбочка, кровать — у каждой вещи появлялось своё место.
А у каждого солдата — своя ответственность за этот маленький участок казарменной жизни. Только представьте, как это выглядело для нас после шести дней в поезде. Там мы жили по законам дороги: чемоданы, сумки, продукты, разговоры, гитара, постоянные остановки. В нашем плацкарте всё было устроено просто: есть твоя полка, есть твои вещи, а остальное зависит от обстоятельств. Здесь же обстоятельствами управлял распорядок. И если ты собирался чувствовать себя в пятой роте нормально, нужно было быстро усвоить простую истину: армейский порядок начинается не с больших приказов, а с того, как ты сложил свои вещи.
 
Затем нам выдали пластиковые литровые фляги. Предназначались они для воды — а воды в условиях Ашхабада требовалось немало. После северного климата, где прохлада даже летом была привычным делом, местная погода требовала совсем другого отношения к питью. Впрочем, воду мы носили не всегда. Был ещё напиток из верблюжьей колючки. Как я помню, он хорошо утолял жажду и считался весьма полезным. Для нас, прибывших из Республики Коми, само название звучало необычно. Верблюжья колючка! Мы ведь только недавно увидели верблюдов на станциях и ещё не успели привыкнуть к мысли, что всё вокруг может быть настолько непохожим на привычный северный мир.

А теперь местные растения и напитки становились частью армейского быта. Ещё одно напоминание о том, что мы приехали в совершенно другие края. Здесь нужно было привыкать к климату, к новой обстановке, к особенностям жизни в Средней Азии. И литровая фляга постепенно становилась таким же привычным предметом, как тумбочка, сапоги или подворотничок. Но самым серьёзным испытанием для примерно девяноста процентов новобранцев оказались вовсе не порядки в тумбочках, не распорядок дня и даже не первые знакомства с сержантами. Портянки! Кто не служил в армии тех лет, тому трудно объяснить, какое значение могла иметь такая, на первый взгляд, простая вещь. Казалось бы, кусок ткани — обернул вокруг ноги, сунул её в сапог и пошёл. Но не всё так просто. Портянку нужно было правильно намотать. Если сделать это кое-как, ткань начинала съезжать, сбиваться в складки, собираться в неудобных местах. Нога теряла привычную свободу движения, сапог начинал натирать, а при ходьбе и особенно при беге каждый неверный оборот ткани напоминал о себе.

И тогда простая портянка превращалась в настоящего врага. Неправильно намотанная, она могла испортить весь день. Сначала неудобство, потом натёртость, а дальше — сбитые ноги и кровь. И попробуй после этого нормально идти строевым шагом или бежать на занятиях!
Для многих наших ребят всё это было внове. В том числе для уроженцев Кавказа и Средней Азии, которым прежде не приходилось постоянно пользоваться портянками в таких условиях. А у меня с ними проблем не возникло. Почему? Потому что отец с малых лет брал меня с собой в тайгу. В детстве я не думал, что эти походы когда-нибудь окажутся полезны в армии. Просто ходил с отцом, учился тому, что требовалось в лесу, привыкал к походной жизни. Там никто не устраивал специальных занятий по армейскому обмундированию, но если хочешь нормально идти по тайге, нужно было уметь обращаться со своими вещами. В том числе правильно обматывать ноги. Поэтому к моменту прибытия в пятую роту я уже умел наматывать портянки с закрытыми глазами. Буквально. Для меня это было привычным навыком, который не требовал особых раздумий. Взял ткань, развернул, правильно обернул ногу, расправил складки — и готово. А вот вокруг далеко не у всех всё получалось с первого раза.

Кто-то долго возился, пытаясь понять, с какой стороны начинать. Кто-то наматывал вроде бы правильно, но после нескольких шагов портянка начинала сползать. Другие затягивали слишком сильно или оставляли складки, которые потом превращались в болезненные натёртости. И постепенно выяснилось, что у меня есть небольшое преимущество перед многими товарищами. Я мог не тратить время на борьбу с портянками и спокойно заниматься остальными делами. Вот так и пригодились уроки отца. В тайге он учил меня вещам, которые тогда казались совершенно обычными. А спустя годы, уже в далёком Ашхабаде, они неожиданно оказались полезнее, чем можно было представить. Ведь армия не спрашивала, где и когда ты научился тому или иному навыку. Ей было важно, умеешь ты это делать или нет.
А я умел.

Пока мы осваивали новые порядки, наша форма оставалась обычной солдатской. Чёрные погоны, стандартное обмундирование, шапки, шинели. Несмотря на то что у входа в роту мы впервые увидели дневального в голубом берете и тельняшке, сами мы пока не получили права носить такую форму. Нам предстояло пройти обучение, освоиться, доказать, что мы способны выполнять поставленные задачи. Голубой берет оставался пока лишь частью загадки нашей пятой роты. Мы видели его на дневальном, слышали от капитана Будённого, что нам предстоит стать разведчиками-вычислителями при артиллерийских дивизионах, батареях и миномётных расчётах. Но что именно ждёт нас на этом пути, нам ещё только предстояло узнать. Пока же всё было достаточно прозаично.

Кровать номер один. Тумбочка, в которой всё должно лежать однообразно. Пронумерованный шкафчик в каптёрке. Литровая пластиковая фляга. Подшитый подворотничок. Чёрные погоны. И портянки, которые для кого-то становились ежедневной головной болью, а для меня были старым знакомым делом, которому когда-то научил отец. Так проходили первые часы нашей новой жизни. Мы постепенно становились подразделением. Учились жить рядом, соблюдать порядок, выполнять требования и привыкать к тому, что теперь у каждого действия есть своё место и своё время. Впереди была учёба. Впереди были занятия, первые испытания и знакомство с настоящей работой разведчика-вычислителя. А право носить голубой берет и форму ВДВ ещё должно было прийти. Об этом я расскажу отдельно. Пока же мы оставались новобранцами пятой роты — в обычной форме, с чёрными погонами, в шапках и шинелях. И наша армейская жизнь только начиналась.

Красный день календаря.

Армейская жизнь постепенно входила в привычную колею. Мы уже знали свои кровати, учились содержать в порядке тумбочки, привыкали к сержантам и старослужащим. Подворотнички, портянки, форма, утренние построения — всё это постепенно становилось частью повседневности. Но долго привыкать к спокойной жизни нам не дали. Приближался праздник Великой Октябрьской социалистической революции — 7 ноября, тот самый красный день календаря.
 Для страны это был большой государственный праздник. В городах готовились демонстрации, на площадях собирались колонны, звучала музыка, развевались флаги. А в армии подобные даты означали ещё и торжественные мероприятия, к которым требовалось готовиться заранее. Для нас, новобранцев пятой роты, это должно было стать первым серьёзным испытанием после прибытия в часть. И испытание началось с плаца.

Нас стали гонять по плацу. Именно гонять — другого слова я здесь не подберу. Сержанты добивались от нас чёткого, одинакового шага. Не просто идти строем, не просто двигаться в одном направлении, а шагать так, чтобы вся колонна выглядела единым целым. У каждого должен быть одинаковый темп, одинаковая длина шага, одинаковое движение. Никакой самодеятельности, никаких индивидуальных особенностей. Однообразие!
Это слово в нашей роте вообще быстро стало чем-то вроде негласного девиза. Тумбочки — однообразно. Форма — однообразно. Теперь ещё и шаг. Но если с тумбочками всё было относительно просто — разложил вещи как положено и живи спокойно, — то с шагом оказалось намного сложнее. Для начала на асфальте плаца специально нарисовали квадраты. Вот тебе ориентир. Вот твоя условная мерка. Ставь ногу сюда, следующую — туда. Шаг должен быть чётким, отработанным и одинаковым у всех.

Казалось бы, чего проще? Идёшь по квадратам и стараешься попадать ногами куда следует. Но армия не терпит приблизительности. Особенно когда готовит солдат к торжественному мероприятию, где каждый должен выглядеть так, будто весь строй управляется одной
невидимой рукой. И мы продолжали ходить. Снова и снова. Шаг за шагом. Плац превращался в огромный тренажёр, а нарисованные квадраты — в главных учителей нашей новой солдатской жизни. Сержанты следили за строем, указывали на ошибки, требовали повторять движения.
 
Мы учились поднимать ноги, сохранять темп, выдерживать дистанцию и двигаться так, чтобы никто не выбивался из общего ритма. Ведь один человек может идти хорошо, второй — тоже, третий — вполне прилично. Но когда они стоят в строю, этого недостаточно. Нужно, чтобы каждый делал одно и то же одновременно с остальными. Вот тогда и получается настоящий строй. А мы пока только учились.

Затем нам выдали автоматы. Деревянные! Конечно, настоящего оружия новичкам никто доверять не собирался. Поэтому каждому достался деревянный макет автомата, с которым предстояло осваивать строевые движения. Вместе с автоматами мы получили белые перчатки и ремни. Вот теперь мы начали приобретать вид участников военного торжественного мероприятия. Деревянный автомат в руках, ремень на форме, белые перчатки — всё должно было выглядеть аккуратно и одинаково. Никакой неряшливости, никакой разницы в движениях. Белые перчатки особенно хорошо подчёркивали любые ошибки. На их фоне движение рук становилось заметнее, и строй должен был выглядеть собранно. Разумеется, тогда мы не рассуждали о красоте военной церемонии. Перед нами стояла задача попроще: выполнить то, что требуют сержанты, и наконец научиться маршировать так, чтобы не слышать очередного замечания. Но со временем начинало доходить, ради чего всё это затевалось. На торжественном мероприятии нельзя было просто выйти на плац и пройти как получится. Там каждый шаг должен был соответствовать общему движению колонны. Автомат, руки, ноги, повороты — всё требовало согласованности. Мы ещё не участвовали в самом празднике, но уже начинали понимать: армейская строевая подготовка — это отдельная наука.
И учить её приходилось собственными ногами.

Дальше началась настоящая рутина. Мы продолжали ходить по плацу, чеканя шаг, по четыре- шесть часов в день. До обеда. После обеда. И снова плац. Снова квадраты на асфальте.
Снова деревянные автоматы, ремни и белые перчатки. Казалось, что весь мир теперь состоит из этих квадратов и команд сержантов. Утром выходили на занятия, отрабатывали движения, повторяли пройденное. Затем обед — и снова возвращались на плац. Никакого ощущения, что после первой половины дня можно расслабиться: впереди была вторая часть тренировок.
В армии быстро понимаешь, что одно дело — сделать что-нибудь правильно один раз, а совсем другое — повторять это десятки и сотни раз, пока движение не станет привычным.

Именно этого от нас и добивались. Не просто пройти строем, а научиться маршировать автоматически. Чтобы не приходилось каждый раз думать, куда поставить ногу и что делать рукой. Чтобы команды выполнялись практически одновременно, а весь строй двигался слаженно. Но до такого совершенства было ещё далеко. Новобранцы оставались новобранцами. Мы только начинали службу, знакомились с порядками, осваивали военную форму и теперь пытались превратить обычную ходьбу в чёткое строевое движение. Постепенно мы должны были научиться чувствовать общий ритм. Иначе никак. Ведь на параде никто не станет смотреть на каждого в отдельности. Люди увидят колонну. Увидят общий строй, одинаковые движения, чёткий шаг. А насколько трудно было добиться такого результата, останется за пределами праздничного зрелища. За ним останутся часы тренировок. Квадраты на асфальте. Замечания сержантов. И сотни повторений одного и того же движения.

Для нас это было первое серьёзное коллективное испытание. До этого каждый проходил собственную школу адаптации. Кто-то осваивал портянки, кто-то привыкал к сапогам, кто-то учился поддерживать порядок в тумбочке. Мы постепенно знакомились, запоминали имена командиров, привыкали к форме и распорядку. А теперь всё это должно было соединиться в одно целое. Пятая рота должна была стать подразделением не только по списку и месту в казарме, но и по тому, как мы действовали вместе. На плацу уже не имело значения, кто откуда приехал, кто до армии работал, кто учился, а кто только окончил школу. Здесь каждый был участником общего строя. И если один сбивался, это становилось заметно всем.
 
Если кто-то нарушал ритм, строй терял согласованность. Поэтому приходилось снова и снова возвращаться к квадратам, выравнивать шаг, следить за движениями и учиться слушать команды. Мы тренировались до обеда и после обеда. День за днём. А календарь тем временем неумолимо приближал нас к седьмому ноября. Первый серьёзный день в нашей армейской жизни уже маячил впереди. Мы ещё не знали, как пройдёт само мероприятие, насколько строгими окажутся требования и что будем чувствовать, когда наконец выйдем на торжественное построение. Пока мы знали только одно: расслабляться рано. Нужно было шагать. Чётко. Одинаково. В ногу со всеми. И под команды сержантов продолжать движение по бесконечным квадратам, нарисованным на асфальте. Так, среди деревянных автоматов, белых перчаток и долгих часов строевой подготовки, проходили наши первые недели в пятой роте.
А впереди уже ждало седьмое ноября — наш первый большой армейский праздник.

На «Катюшах» — в парад!

Наступило седьмое ноября 1984 года. Наш первый большой армейский праздник.
Несколько недель нас гоняли по плацу, отрабатывая каждый шаг. Мы ходили по нарисованным на асфальте квадратам, чеканили шаг, учились держать строй, двигать руками и ногами одновременно. С утра до обеда, после обеда — снова на плац. Деревянные автоматы, белые перчатки, ремни. И бесконечное: «Равняйсь! Смирно! Шагом марш!» Казалось, мы уже никогда не перестанем маршировать. Но в праздничное утро случилось нечто необычное.
Вместо привычного крика дневального:
— Подъё-ё-ё-ём!!!
В нашей казарме зазвучала музыка. В проходе между кубриками сидел наш сослуживец и играл… на аккордеоне! Представляете? Только вчера ты готов был проснуться от любого громкого звука, а сегодня тебя будит музыка. Не команда, не топот сапог, не голос сержанта, а настоящий аккордеон. Играет человек, которого ты ещё совсем недавно узнал, а теперь он своим исполнением будто объявляет: сегодня особенный день. Седьмое ноября. Красный день календаря.

Мы поднялись, умылись, оделись в парадную форму. Всё-таки праздник! Всё должно быть по форме, аккуратно, как положено. Подворотнички подшиты, ремни на месте, сапоги начищены. Мы уже знали, что внешний вид солдата — дело серьёзное, а уж когда речь идёт о торжественном мероприятии, тем более. После всех приготовлений отправились на завтрак.
Правда, долго засидеться за столом нам не дали. Наскоро перекусили, запили еду тем самым армейским «кофе», который, вероятно, многие из служивших в те годы вспоминают с особым чувством, — и бегом из столовой. Праздник праздником, а армейский распорядок никто не отменял.

На плацу мы построились в шеренгу по три. Всё было привычно: строй, форма, ожидание команды. Капитан Будённый прошёлся перед нами, внимательно оглядывая строй. Тот самый наш ротный — высокий, с густыми усами, который ещё совсем недавно проверял наши знания математики и распределял нас по подразделениям. Он прошёл вдоль строя, разглядывая солдат, а затем выбрал десять человек. В том числе и меня. Почему именно нас? Тогда я ещё не знал. Никаких объяснений не последовало. Просто прозвучало распоряжение — и десятерых новобранцев повели в автопарк. Что ж, приказ есть приказ. Мы отправились следом за сопровождающими, пытаясь понять, зачем понадобились именно мы и что нас ждёт в этот праздничный день. После нескольких недель строевой подготовки уже ничему особенно не удивлялись. Армия быстро приучает к тому, что не всё объясняется заранее. Иногда сначала выполняешь команду, а уже потом узнаёшь, в чём заключалась её суть. Но то, что мы увидели в автопарке, удивило даже нас.
 
Там стояли они. «Катюши»! Настоящие боевые машины реактивной артиллерии. Для нас, молодых солдат артиллерийской учебки, это было совершенно особенное зрелище. До этого мы видели деревянные автоматы, учились маршировать и постепенно знакомились с армейской жизнью. А здесь перед нами стояла настоящая военная техника, мощная, внушительная, совсем не похожая на учебный реквизит. И теперь предстояло ехать на ней на парад! В центре Ашхабада! Вот это был поворот. Мы ведь даже толком не успели разобраться, чем именно нам предстоит заниматься в пятой роте, а тут уже оказались участниками настоящего торжественного мероприятия. Не пешком на плацу с деревянными автоматами, а на боевых машинах реактивной артиллерии.
Нас загнали наверх и рассадили по двое на каждую машину. Всё происходило быстро. Мы забирались на технику, устраивались на своих местах, осматривались. Вокруг была военная суета: подготовка машин, команды, движение людей. И постепенно до нас доходило, что нынешнее утро окажется совсем не таким, как все предыдущие. Мы отправлялись на парад. Но перед этим требовалось позаботиться о том, чтобы никто не свалился с машины во время движения.

Нас прикрепили к основанию агрегата специальными страховочными стропами. Причём так, чтобы снаружи этого не было видно. Стропы скрывались под шинелями. Со стороны мы должны были выглядеть обычными военнослужащими, сидящими на боевых машинах и направляющимися к месту проведения парада. Никаких заметных приспособлений, которые нарушали бы внешний вид участников. А для нас это означало, что теперь нужно было не просто сидеть на машине, но и соблюдать осторожность во время движения. Всё-таки высота, тяжёлая техника, дорога. Одно дело — маршировать по ровному плацу, другое — ехать на боевой машине по улицам города. Поэтому страховка была не лишней. Мы устроились на своих местах, поправили шинели и стали ждать отправления. Вот тут, наверное, впервые за всё время подготовки я по-настоящему ощутил, что происходит нечто необычное.

Ещё недавно мы были новобранцами, которым объясняли, как правильно подшивать подворотничок и с какой точностью выдерживать длину шага. А сегодня нам доверили место на настоящей боевой машине. Пусть мы ещё не имели права носить голубые береты и форму десантников. Пусть наши погоны оставались чёрными, а военная специальность только начинала открываться перед нами. Но уже сейчас мы становились частью большого армейского события. И всё это случилось в наш первый праздник 7 ноября. Наконец машины были готовы. Мы сидели на своих местах, пристёгнутые страховочными стропами, скрытыми под шинелями. Вокруг звучали команды, работала техника, и в воздухе чувствовалось предвкушение чего-то большого. Скоро мы должны были выехать в центр Ашхабада. В тот самый город, который ещё несколько дней назад поразил нас цветущими розами и яблоками на деревьях в конце октября. Тогда мы смотрели из машины на обочины, не веря своим глазам. Теперь нам предстояло увидеть столицу Туркменской ССР уже по-другому — не глазами случайных приезжих, а с высоты боевых машин, в парадной форме, в составе военной колонны. Я ещё не знал, как всё пройдёт.

Не знал, что увижу на улицах, сколько людей соберётся посмотреть на парад, какие команды будут звучать и что почувствую, когда наша машина окажется среди остальных участников торжественного прохождения. Но одно понимал совершенно точно: этот день уже не был похож ни на один из предыдущих. С утра нас разбудил аккордеон. Потом был быстрый завтрак и построение на плацу. Затем капитан Будённый выбрал десятерых солдат, и мы оказались в автопарке среди боевых машин реактивной артиллерии. Теперь мы сидели на «Катюшах», готовые отправиться на парад. Так обычное утро молодого солдата превратилось в событие, которое осталось в моей памяти на десятилетия. И вот мы тронулись. Впереди был центр Ашхабада, праздничные улицы и наш первый армейский парад.
 

Верхом на «Катюше»

Колонна постепенно приближалась к центральной площади Ашхабада, где и проходил сам парад. Сказать, сколько зрителей собралось на улицах, я не могу. Не считал. Да и какая разница, когда вокруг — ОЧЕНЬ много народу! Для нас, молодых солдат, приехавших из северной Республики Коми, всё это выглядело грандиозно. Мы привыкли к совсем другим пейзажам, другой погоде, другим людям на улицах. А теперь ехали на боевых машинах по центральным улицам южной столицы и приближались к площади, где нас уже ждали тысячи зрителей. Люди стояли вдоль улиц, на площади. Многие были одеты в национальные халаты и тюбетейки. В руках у них — огромные искусственные цветы, флаги союзных республик. Всё вокруг было ярким, праздничным, непривычным для нашего северного глаза.

И нас встречали! Громкие крики:
— Ура-а-а!
Из громкоговорителей звучала торжественная музыка, марши. Голоса людей сливались с музыкой, и весь город словно жил одним большим праздником. А мы ехали на «Катюшах». Вот тут, пожалуй, даже самый спокойный человек почувствовал бы что-то особенное. Одно дело — смотреть на парад по телевизору, другое — стоять где-нибудь в толпе зрителей, а совсем другое — самому участвовать в торжественном прохождении. Причём участвовать не пешком, чеканя шаг по асфальту, как нас учили последние недели, а верхом на настоящей боевой машине реактивной артиллерии! Не каждому довелось проехать по центральным улицам и площади Ашхабада на «Катюше». А нам довелось.

Я хорошо помню само ощущение этого дня. Мы находились далеко от дома, в незнакомом городе, среди людей, которые ещё совсем недавно были для нас лишь частью далёкой южной жизни. Мы только начинали службу, только осваивались в пятой роте, только привыкали к армейской форме и распорядку. И вот теперь мы стали участниками большого торжественного мероприятия. Вдоль улиц стояли зрители. Люди встречали военную технику, махали флагами, держали цветы. Со всех сторон доносилось громкое «Ура!», музыка придавала происходящему особую торжественность.

В такие минуты начинаешь понимать, что армия — это не только казарма, подъём, портянки, подворотничок и сержант, который требует от тебя идеального шага. Это ещё и большая система, частью которой ты неожиданно стал. Ещё вчера ты был обычным парнем, жил своей жизнью, а сегодня едешь на «Катюше» по центральной площади Ашхабада, и тысячи людей приветствуют колонну. Чувствовали ли мы себя участниками исторического события?
Безусловно! Ещё бы! Не каждый день молодой солдат оказывается в центре такого праздника. Тем более когда совсем недавно он только прибыл в часть и ещё не успел толком разобраться, что такое настоящая армейская жизнь. Для меня тот парад остался одним из ярких воспоминаний первых дней службы. В нём было всё: праздничная музыка, огромная толпа зрителей, яркие национальные одежды, флаги, цветы и наша военная техника.
А главное — ощущение, что мы действительно участвуем в чём-то большом.

Но даже самый торжественный парад когда-нибудь заканчивается. После прохождения праздничной части наша колонна благополучно отправилась в обратный путь. Вновь улицы Ашхабада, вновь движение военной техники, и постепенно праздничный шум остался позади. Мы возвращались в свою часть, где нас уже ждали совсем другие события. И если на площади всё выглядело торжественно и красиво, то в казарме жизнь подчинялась привычному армейскому распорядку. Хотя в тот день нас ожидал приятный сюрприз. Точнее, целый обед. По возвращении в часть мы отправились в столовую. И вот здесь нужно сделать небольшое отступление.
 
Потому что в армейской жизни еда занимает совершенно особое место. Особенно если ты молодой солдат, который за последние две недели успел познакомиться со всеми прелестями учебки: подъёмами, построениями, строевой подготовкой, бесконечным хождением по плацу и необходимостью постоянно следить за своим внешним видом. А тут — праздничный обед!
На столах стояли пятилитровые алюминиевые кастрюли с борщом. Пятилитровые!
Не маленькие порционные тарелки, которые нужно выдавать по очереди, не скромный половник жидкой еды, а настоящие кастрюли с борщом, рассчитанные на несколько человек. Одно только это зрелище поднимало настроение.

На второе была тушёная картошка с мясом. Рядом — винегрет. А запивать всё это полагалось морсом из клюквы. И самое главное — хлеб был белый! Вот тут, дорогие читатели, нужно понимать одну простую вещь: армейский праздничный обед для новобранца — это событие, которое трудно переоценить. На столах стояла еда, которую хотелось не просто проглотить, а спокойно съесть, почувствовать вкус, насладиться тем, что сегодня кормят особенно хорошо. Мы расселись и принялись за обед. Никто нас не торопил. Никто не стоял за спиной с секундомером. Не гнали в шею, не подгоняли командами. Можно было есть не спеша. Налить борща, взять хлеба, положить картошки с мясом, попробовать винегрет, запить клюквенным морсом. И мы действительно могли бы спокойно насладиться этим праздником живота. Но армия уже успела сделать с нами кое-что удивительное.

Всего за неполные две недели она выработала привычку рубать всё подряд за две минуты. Поэтому, несмотря на то что никто нас не торопил, примерно через пять минут после начала обеда рота уже стояла на улице. Представляете? Пятилитровые кастрюли, борщ, тушёная картошка с мясом, винегрет, белый хлеб, морс. Ешь спокойно, сколько душе угодно. А через пять минут — готово! Организм, привыкший к армейскому темпу, оказался быстрее здравого смысла. Мы уже успели поесть, построиться и выйти наружу, хотя никто даже не пытался нас подгонять. Вот это настоящая армейская привычка.

На улице играла музыка. Ветер шелестел ещё не опавшей листвой. Ашхабадский воздух был тёплым, солнце не мешало находиться на открытом месте, и после насыщенного событиями утра наступил короткий миг спокойствия. Мы стояли на улице и наслаждались этим моментом. Было хорошо.
Никто пока не давал новых команд, не заставлял маршировать, не проверял содержимое тумбочек и не напоминал о подворотничках. Мы уже выполнили свою задачу на параде, вернулись в часть, сытно пообедали и теперь могли немного постоять на свежем воздухе. Музыка, ветер, шелест листвы. В тот момент, вероятно, каждый из нас ощущал что-то своё. Кто-то вспоминал парад, кто-то переваривал обед, кто-то просто радовался небольшой передышке. После бесконечных часов на плацу даже несколько минут спокойствия казались настоящим подарком. Но, как говорится, хорошего понемногу. И армия быстро напомнила нам об этом.

Прозвучала команда:
— Вперёд! Шагом марш!
Ну что ж, отдых закончен. Рота двинулась в учебный класс, который находился рядом с автопарком. Мы расселись по своим местам — за парты, как в обычном классе. После парада, боевых машин, праздничного обеда и короткой передышки предстояло заняться совершенно другим делом. Слушать лекцию. Перед нами выступил старший прапорщик Иванов. Тема была соответствующая празднику — Великая Октябрьская социалистическая революция. День всё-таки седьмого ноября! И если утром мы были участниками торжественного прохождения по улицам Ашхабада, то теперь стали слушателями политического занятия.
 
Сидели за партами, слушали рассказ старшего прапорщика и постепенно возвращались к обычному распорядку учебки. Вот так армия умела переключать нас с одного занятия на другое. Только что ты находился в центре праздничного мероприятия, а теперь сидишь за партой и слушаешь лекцию по истории. Никаких особых переходов. Выполнил одну задачу — принимайся за следующую. После занятий наступил вечер. Затем ужин, который тоже оказался вполне достойным: гречка с тушёнкой, овощной салат и сладкий чай. После парада, торжественного обеда и лекции такой ужин завершал день вполне удачно. Наконец мы вернулись в расположение пятой роты. Сняли парадную форму, переоделись в повседневную одежду. Впереди, казалось, должна была начаться обычная вечерняя жизнь: привести вещи в порядок, подготовиться к следующему дню, заняться своими делами. Но нет. Вскоре появился замполит. И мы отправились в клуб смотреть кино о революции. Разумеется, какой же праздник седьмого ноября без соответствующего фильма?

В этот день у нас всё было по теме: парад, торжественный обед, лекция о революции и вечерний киносеанс. Только начинали привыкать к армейским будням, а уже успели принять участие в настоящем городском параде, прокатиться на «Катюше», пообедать из пятилитровых кастрюль и послушать историческую лекцию. И всё это — за один день.
Когда вечером мы наконец вернулись в расположение и день стал подходить к концу, можно было оглянуться на всё произошедшее. Вроде бы обыкновенный день армейской жизни, а если вспомнить всё по порядку — целая история. И тогда, вечером, наверняка возникал вопрос, который мог задать себе любой из нас: А сколько их ещё будет?

Сколько ещё подъёмов, построений, занятий, нарядов, праздников, маршей и неожиданных приключений? Тогда мы не знали ответа. Мы только начинали свой путь. Впереди оставались месяцы учёбы, новые товарищи, новые испытания и знакомство с настоящей работой разведчика-вычислителя. А пока заканчивалось седьмое ноября 1984 года.
Первый большой праздник нашей армейской жизни. И, как оказалось, далеко не последний день, который спустя десятилетия захочется вспомнить в мельчайших подробностях.

«Сын артиллериста»

Не успели мы как следует перевести дух после празднования седьмого ноября, как армия приготовила нам следующее мероприятие. 19 ноября — День ракетных войск и артиллерии. Для нашей артиллерийской учебки праздник был особенный. Тут уж нельзя было отделаться одним торжественным построением и праздничным обедом.  Готовилась программа, репетировали выступления, и замполит роты занялся поиском талантов среди личного состава. Надо сказать, поиск этот напоминал скорее допрос с пристрастием. Замполит буквально словесно пытал нас, выясняя, кто чем занимался на гражданке. Кто пел? Кто играл на музыкальных инструментах? Кто танцевал? Кто участвовал в художественной самодеятельности?

Вопросы сыпались один за другим. Каждый ответ мог обернуться неожиданными последствиями. Сегодня ты просто солдат, который пытается запомнить распорядок дня, а завтра, глядишь, уже представляешь роту на праздничном концерте. И вот тут я допустил оплошность. Проговорился, что в школе участвовал в литературном кружке. Казалось бы, ничего особенного. Ну участвовал и участвовал. Читал стихи, занимался литературой. В конце концов, не танцы же на столе исполнял! Но замполит услышал именно то, что ему было нужно.
— Всё! — заявил он. — Будешь читать стихи!
Вот так, без обсуждений и демократических процедур. Я ещё не успел толком понять, что произошло, а решение уже было принято.
 
— Как вы думаете, какие? — спросил бы я теперь, спустя столько лет, у читателя. Конечно же, «Сын артиллериста» Константина Симонова! Ну помните: майор Деев, майор Петров, Лёнька Петров… А дальше разворачивается история о сыне артиллериста, о военной дружбе, взрослении и настоящем солдатском характере. Для праздничного концерта — самое то! Правда, имелась одна маленькая проблема. Мне предстояло выучить поэму целиком.
За двенадцать дней.

Вот тут я, пожалуй, впервые в армии по-настоящему оценил последствия собственной откровенности. До этого я думал, что литературный кружок — это просто строчка в биографии, о которой можно вскользь упомянуть в подходящий момент. Оказалось, в армии даже такие невинные сведения способны определить твою дальнейшую судьбу. Замполит поставил задачу. Старшина Болдырев поддержал инициативу. А я получил в своё распоряжение двенадцать дней, за которые должен был превратиться из новобранца пятой роты в исполнителя большого литературного произведения.

Причём не просто исполнителя, а такого, который не опозорится на торжественном концерте. И тут обнаружился неожиданный плюс. Меня перестали ставить в наряды. Ни по роте, ни по столовой, ни куда-либо ещё! Пока остальные товарищи заступали на очередные дежурства, выполняли хозяйственные работы и занимались прочими армейскими делами, я официально готовился к культурному мероприятию. Вот это, я вам скажу, был кайф! В армии свободное время вообще ценится иначе, чем на гражданке. Там, дома, можно было решить, почитать ли книгу, прогуляться или заняться чем-нибудь ещё. Здесь же твой день принадлежал распорядку, а любые дополнительные минуты покоя казались настоящим подарком судьбы. И мне этот подарок достался благодаря поэзии. Правда, поэзия быстро превратилась в тяжёлую работу.

Я приступил к зубрёжке. Решил действовать по плану: по две главы в день. Если придерживаться такого темпа, за шесть дней можно было пройти весь текст, а оставшиеся дни посвятить повторению и отработке чтения. План выглядел разумно. Вот только одно дело — прочитать две главы, другое — запомнить их так, чтобы потом спокойно воспроизвести перед публикой. Поэма — это не короткое стихотворение, которое можно повторить несколько раз перед сном и на следующий день уже уверенно рассказывать. Здесь требовалось удерживать в памяти последовательность событий, переходы между эпизодами, интонацию, ритм. Надо было не просто помнить слова, но и понимать, что читаешь. Иначе вместо художественного выступления получится унылое перечисление заученных строк. Каждый вечер меня проверяли лично замполит и старшина Болдырев.

Проверка проходила по армейским правилам. Выучил? Докажи. Забыл строчку? Возвращайся к началу. Путаешь последовательность? Повторяй ещё раз. — Чтобы от зубов отскакивало! — говорили они. Что ж, требование было понятным. Ведь выступать предстояло перед военнослужащими, командованием, возможно, перед гостями. День ракетных войск и артиллерии — не тот праздник, на котором можно выйти к публике с текстом, который ты сам ещё толком не знаешь. И я учил. Утром повторял то, что освоил накануне. Днём занимался следующими главами. Вечером сдавал материал на проверку. Два дня, четыре главы. Ещё два дня — следующие четыре. И так далее. Постепенно поэма занимала всё больше места в моей голове.

Самое интересное началось потом. Сначала я учил поэму днём, а ночью спал и отдыхал. Но постепенно граница между учёбой и отдыхом начала исчезать. Лёнька Петров рос, взрослел, заканчивал военное училище, а потом отправлялся выполнять опасное задание в тыл противника. И всё это происходило у меня в голове снова и снова. Я повторял строки,
вспоминал последовательность событий, восстанавливал пропущенные слова. Мысленно возвращался к началу, проверял себя, пытался читать без запинки.
А потом засыпал.

И продолжение следовало уже во сне. Мне всё это снилось по ночам, как наяву. Поэма словно поселилась в моей памяти и отказывалась оттуда уходить даже после отбоя. Голова продолжала работать, прокручивая знакомые эпизоды. Порой казалось, что я не сплю, а продолжаю сидеть за невидимой партой, сдавая очередной вечерний экзамен замполиту и старшине Болдыреву.
Теперь-то я понимаю: память — удивительная штука. Когда человек занимается одним и тем же достаточно долго, материал начинает жить в сознании самостоятельно. Ты уже не столько вспоминаешь каждую строчку, сколько удерживаешь всю историю целиком. Но тогда мне было не до подобных рассуждений. Мне нужно было выучить поэму. И не опозориться.

Двенадцать дней пролетели удивительно быстро. Наступил день выступления. Казалось бы, самое трудное уже позади. Текст выучен, проверки пройдены, все главы отработаны. Я должен был выйти на сцену, прочитать произведение и спокойно вернуться в расположение.
Но человеческая психика, как выяснилось, не всегда действует по законам здравого смысла. Чем ближе подходил момент выступления, тем сильнее меня охватывало волнение. Вдруг все выученные строки куда-то исчезнут? Вдруг перепутаю главы? Вдруг выйду перед публикой и не смогу произнести ни слова? В памяти всплыл совершенно иной образ: будто я снова стою на экзамене по истории СССР. Преподаватель смотрит на тебя, весь класс молчит, а ты должен немедленно вспомнить то, что учил ночами. И вот я стоял перед концертом с совершенно таким же ощущением. Меня трясло мелкой дрожью. Зубы стучали. Пот покрывал лоб. Самое обидное заключалось в том, что я действительно знал поэму. Двенадцать дней напряжённой работы не прошли даром. Я мог воспроизвести текст, помнил последовательность событий, понимал, о чём собирался рассказывать.

Но знание материала почему-то не помогало избавиться от страха перед выступлением. Наверное, именно в этом и состоит особенность сцены: пока читаешь наедине с собой, всё кажется простым. Когда же впереди сидят зрители и от тебя ждут результата, ситуация меняется. Теперь нужно было не просто рассказать поэму самому себе. Нужно было рассказать её людям. Моё состояние заметил один из сослуживцев. Парень из Дагестана, который вместе с группой земляков готовился выступать с лезгинкой.
Пока я пытался справиться с волнением, он посмотрел на меня и сказал:
— Андрэй! Нэ бойся! — произнёс он по-своему, с тем особенным кавказским акцентом, который я до сих пор могу представить. — Нэ расстрэляют же! В конце концов, одно дело дэлаем!
Вот это было сказано от души.

Никаких длинных утешений, никаких сложных психологических объяснений. Всё просто: не бойся, Андрей! Не расстреляют ведь! В конце концов, мы же одним делом занимаемся! И в этих словах было что-то удивительно человеческое. Мы ведь совсем недавно познакомились. Ещё только начинали службу, привыкали к новой жизни, узнавали друг друга. У каждого был свой характер, своя история, свой язык, свои привычки. Но вот наступил момент, когда один человек увидел, что другому страшно, и просто подошёл поддержать.
Без насмешек. Без армейских подколов. Без желания показать себя сильнее. Он не пытался доказать, что бояться нечего. Он просто напомнил мне, что я не один. Ведь рядом были такие же солдаты, которые тоже волновались перед выступлением. Его землякам предстояло танцевать лезгинку. Мне — читать большую поэму. У каждого была своя задача, но в тот день мы выступали все вместе. Одно дело делаем.
 
И почему-то именно после этих слов мне стало немного легче. Не потому, что волнение сразу исчезло. Нет, оно никуда не делось. Но я вдруг понял, что самое страшное уже позади.
Двенадцать дней зубрёжки. Вечерние проверки. Бессонные ночи, когда Лёнька Петров продолжал жить в моём сознании. А сейчас оставалось только выйти и сделать то, ради чего я столько времени готовился. Я глубоко вдохнул. Поправил форму. И приготовился идти на сцену. Впереди был концерт ко Дню ракетных войск и артиллерии. А вместе со мной на сцену собирались выйти мои товарищи — те, кто танцевал лезгинку, пел, играл и участвовал в других праздничных номерах. И я подумал, что, пожалуй, мой дагестанский друг прав. В конце концов, одно дело делаем.

Овации и десять копеек.

Народу в зале было много. Почти весь зал оказался заполнен. На первых рядах сидели старшие офицеры: командир части, замполит, зампотыл, зампотех, начальник медицинской службы и другие представители командования. Сплошные полковники, подполковники и майоры.
Но среди них особенно выделялись ветераны Великой Отечественной войны.
Они сидели скромно, будто немного стесняясь собственных боевых наград. Ордена и медали были на груди, но сами ветераны не старались привлечь к себе внимание. В их облике чувствовалось что-то такое, чего не объяснишь одним словом. Люди, прошедшие войну, не нуждались в громких представлениях и торжественных речах, чтобы знать цену военной службе.

Большинство зрителей составляли местные жители — туркмены, были и русские. Национальные халаты, тюбетейки, нарядная одежда, знакомые уже по параду лица и военная форма. А принадлежность к артиллерии можно было определить сразу: на петличках у военнослужащих красовались скрещенные пушки. Всё говорило о том, что праздник был большим и действительно важным для нашей части. Начался концерт.
Сначала выступил командир полка, затем замполит, приглашённые гости. Прозвучали торжественные речи, поздравления, слова о ракетных войсках и артиллерии, о воинском долге и боевых традициях. А потом настала наша очередь. И вот тут, дорогие читатели, надо сказать совершенно честно: мы очень старались. Но сказать, что мы очень старались, — значит, не сказать ничего. Мы ЖГЛИ!

Да так, что искры летели, как от салюта, который, кстати, действительно состоялся после концерта. Каждый номер был подготовлен с душой. Кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то участвовал в других выступлениях. Дагестанские ребята готовились исполнить лезгинку, и я уже знал, какую поддержку они оказали мне за кулисами. В каждом номере чувствовалось желание выступить достойно, не подвести товарищей и свою роту.

И это получилось. Практически все выступления прошли без сучка и задоринки. Зал принимал артистов тепло, атмосфера становилась всё праздничнее. Постепенно уходило напряжение, которое неизбежно сопровождает подготовку к подобным мероприятиям.
Мы уже не были просто новобранцами, которых недавно заставляли часами маршировать по плацу. На сцене мы чувствовали себя одной командой. И вот наступила тишина. Настоящая, особенная тишина, которая бывает между концертными номерами, когда зрители ждут следующего выступления. На сцену вышел конферансье. Им был наш старшина Болдырев. Он держался торжественно, выдержал паузу и объявил:
— Поэму «Сын артиллериста» читает рядовой пятой роты… И прозвучали мои имя и фамилия.

Вот оно. Момент, к которому я готовился двенадцать дней. За кулисами всё ещё оставались мои товарищи. В зале сидели офицеры, солдаты, местные жители и ветераны Великой Отечественной войны. На первых рядах — люди, для которых слова о войне были вовсе не книжной историей. А мне предстояло выйти и рассказать им поэму. Я сделал три шага вперёд, вышел из-за кулис и остановился перед стойкой микрофона. Встал во фронт. Всё как положено. Только вот внутри у меня ещё бушевала та самая мелкая дрожь, которая появилась перед выступлением. Я чувствовал напряжение, понимал, сколько людей смотрит в мою сторону, и знал, что отступать уже некуда. Начинать нужно было сейчас.

Я открыл рот и произнёс первые строки. Сначала голос немного дрожал. Это было слышно даже мне самому. Первые слова давались с трудом, хотя текст я знал практически наизусть. В голове крутились все двенадцать дней подготовки, вечерние проверки замполита и старшины Болдырева, бесконечные повторения, знакомые строки, которые иногда преследовали меня даже во сне. Но постепенно происходило удивительное. Я начал смотреть в зал. И понял, что там стоит такая тишина, что, казалось, слышно, как топают муравьи по крыше.

Никто не разговаривал, никто не шуршал, никто не отвлекался. Люди слушали. А ветераны на первых рядах смотрели прямо на меня. Молча. Внимательно. Не отводя глаз. И в какой-то момент страх начал отступать. Я уже не думал о том, как выгляжу со стороны, достаточно ли громко говорю и не перепутаю ли случайно какую-нибудь строку. Поэма перестала быть просто заученным текстом, который нужно безошибочно воспроизвести на сцене. Передо мной разворачивалась история Лёньки Петрова. История молодого человека, который взрослеет, становится военным, получает опасное задание и оказывается перед испытанием, требующим настоящего мужества. История отца и сына, военной дружбы, ответственности и той особой стойкости, которую невозможно приобрести за один день.

Я рассказывал её людям, для которых война не была далёким прошлым. И чем дальше я продвигался, тем сильнее чувствовал, что мы с залом начинаем понимать друг друга без всяких объяснений. Когда я подходил к финалу, напряжение снова нарастало. Оставались последние строки, развязка, возвращение Лёньки после выполненного задания. Я знал, что приближается самый сильный момент произведения. Все эти дни я повторял его десятки раз, представлял себе, как буду читать, где сделаю паузу, как выдержу интонацию. Но одно дело — репетировать в казарме, и совсем другое — стоять перед полным залом. Я снова посмотрел на первых рядах. Ветераны по-прежнему сидели молча, глядя прямо на меня. И вдруг я заметил, что некоторые из них утирают слёзы. Другие опустили глаза и смотрели в пол.

Я не могу сказать, что именно происходило в душе каждого из них. Не мне судить. Но в тот момент стало понятно: для этих людей история Лёньки Петрова была чем-то большим, чем литературное произведение, которое молодой солдат выучил к праздничному концерту.
Они слышали в ней что-то своё. Возможно, воспоминания о людях, с которыми воевали. О товарищах, которые не вернулись. О тех, кто вернулся домой, но навсегда остался другим. О молодости, прошедшей среди испытаний, цену которых трудно объяснить человеку, не пережившему подобного. Я дочитал последние строки. И замолчал.  На мгновение мне показалось, что зал всё ещё не решается нарушить наступившую тишину. Никто не двигался. Я стоял перед микрофоном и смотрел на людей, не зная, что делать дальше.
Наконец поклонился. И уже собрался уходить за кулисы. И тут произошло то, чего я никогда не забуду. Зал взорвался аплодисментами!

Не просто захлопали несколько человек, не просто вежливо поблагодарили исполнителя за работу. Аплодировали все. Громко, продолжительно, от души. Я растерялся. Ещё секунду назад стоял в полной тишине, а теперь весь зал поднялся на ноги. Люди хлопали, кричали, приветствовали меня. Меня вызывали на поклон снова и снова. Раз, два, три… Всего пять раз! Пять раз я возвращался на сцену, кланялся, снова уходил — и снова слышал аплодисменты.
 
Вы не поверите, что это было за чувство. В первый раз в жизни я сорвал такие овации. Я, рядовой пятой роты, бывший участник школьного литературного кружка, который всего двенадцать дней назад узнал, что ему придётся читать целую поэму, теперь стоял перед залом и не мог поверить в происходящее. В голове всё смешалось. Волнение, радость, облегчение, гордость за то, что справился. И, конечно, огромное чувство благодарности к людям, которые так приняли моё выступление. Но особенно я помню ветеранов. Тех самых скромных людей на первых рядах, которые в начале концерта словно старались не привлекать внимания своими орденами и медалями. Они слушали. И, судя по реакции зала, услышали что-то важное для себя.

В тот момент я впервые понял, насколько сильно слово может действовать на человека. Можно читать стихи красиво, правильно расставлять паузы, произносить каждую строку без единой ошибки. Но настоящий отклик возникает тогда, когда рассказанная история перестаёт быть просто словами и касается чего-то очень личного. Двенадцать дней зубрёжки привели меня именно к этому моменту. И я был счастлив. Не потому, что меня похвалили командиры или поставили в пример. Просто я впервые в жизни почувствовал, что смог своим выступлением по-настоящему тронуть людей. Такого я ещё не испытывал. И, наверное, именно поэтому помню всё до сих пор.

После концерта особо отличившихся отпустили в город. До двадцати часов. Меня тоже включили в число счастливчиков. Вот это уже была награда совершенно другого рода! После выступления, аплодисментов и торжественной части внезапно открылась возможность выйти за пределы части и провести несколько часов по собственному усмотрению. Я надел шинель, получил у замполита увольнительное удостоверение и отправился вместе с сослуживцами к КПП. Предстояло пройти через проходную и оказаться в городе.

Честно говоря, после всех переживаний на сцене я уже чувствовал себя так, будто выполнил важнейшую задачу и теперь заслужил маленький отпуск. Впереди было несколько свободных часов, Ашхабад с его тёплой погодой и возможность отвлечься от казарменного распорядка. Мы прошли через КПП. И вот я снова оказался в городе. В том самом Ашхабаде, который впервые удивил меня цветущими розами двадцать шестого октября. Тогда я только приехал, ничего не знал о местной жизни и смотрел по сторонам с изумлением. Теперь у меня уже была своя история в этом городе. Я участвовал в параде на «Катюше». Выступил перед полным залом на концерте ко Дню ракетных войск и артиллерии. Получил пятеро выходов на поклон. И теперь, наконец, мог спокойно прогуляться. По крайней мере, именно так я себе представлял ближайшие часы. Подробности прогулки я, пожалуй, опущу.

После всех волнений захотелось перекусить, поэтому я зашёл в небольшое кафе. Поел, немного передохнул и решил, что неплохо было бы сходить в кино. Да, именно в кино! В то время индийские фильмы пользовались большой популярностью. Многие из них шли по две серии, а зрители были готовы провести в кинозале немало времени, следя за приключениями героев, песнями, танцами и невероятными поворотами сюжета.  Какой именно фильм показывали в тот вечер, история умалчивает. Я купил билет за десять копеек и совершенно спокойно направился в зал. Выбрал последний ряд. Приземлился на сиденье. Устроился поудобнее. И тут произошло нечто удивительное. Я заснул. Не на пять минут, не ненадолго, чтобы просто закрыть глаза и передохнуть. Я проспал весь фильм целиком! Представляете? Двенадцать дней напряжённой подготовки, бесконечная зубрёжка поэмы, вечерние экзамены перед замполитом и старшиной, бессонные ночи, волнение перед полным залом. Затем выступление, овации, пять выходов на поклон, радость, освобождение от нарядов, увольнение в город. Всё это закончилось тем, что рядовой пятой роты мирно уснул на последнем ряду индийского кинотеатра.
 
А ведь фильм, судя по всему, был вполне приличный. Просто мой организм решил, что за последние дни он пережил достаточно впечатлений и теперь имеет полное право отключиться. Я спал, а на экране, вероятно, происходили драматические события, герои пели, танцевали, влюблялись, ссорились, мирились и совершали подвиги. Но я ничего этого не видел. Меня разбудила бабушка-билетёр. Вот кто оказался настоящим режиссёром финала моей прогулки. Она, наверное, уже давно наблюдала за спящим зрителем на последнем ряду, который заплатил десять копеек за просмотр фильма, но предпочёл собственный сюжет. В итоге бабушка разбудила меня, и пришлось возвращаться в реальность. Я поднялся, вышел из кинотеатра и направился обратно в часть.

Вот так и прошёл этот день. Когда я вернулся в расположение, всё снова стало привычным: казарма, распорядок, товарищи, предстоящие занятия. Но что-то внутри меня изменилось. Я понял, что могу больше, чем иногда сам от себя ожидаю. Что школьное увлечение литературой может однажды привести к неожиданному выступлению перед полным залом. Что даже в армейских условиях, среди строгих требований и ежедневной дисциплины, есть место для творчества. И что иногда самый серьёзный успех заканчивается самым обыкновенным человеческим сном. Двадцать четыре часа назад я боялся выйти на сцену. Теперь у меня за плечами были овации, пять поклонов и целый проспанный индийский фильм. А впереди оставалась армия. Месяцы учебки, новые испытания, занятия, товарищи и события, о которых я тогда ещё ничего не знал. Но в тот вечер я, пожалуй, впервые за долгое время заснул спокойно. Поэма была прочитана. Задача выполнена. А бабушка-билетёр, можно сказать, поставила точку в моей первой большой армейской истории.

Присяга. Мама приехала!

После праздника жизнь в пятой роте постепенно вошла в привычную колею.
Закончились торжественные концерты, парады и временные послабления. Началась настоящая служба. Занятия, строевая подготовка, бесконечная маршировка по плацу. Наряды на кухню, работы в автопарке, караулы, дежурства по роте. День сменялся днём, и каждый был чем-то занят. Если не учёба — то хозяйственные работы. Если не хозяйственные работы — то наряд. Если не наряд — то очередное занятие, построение или проверка. Армейская жизнь постепенно становилась обыденностью. Мы уже не были теми растерянными новобранцами, которые впервые переступили порог казармы в тринадцатом городке. Научились содержать в порядке тумбочки, подшивать подворотнички, правильно наматывать портянки и не задавать лишних вопросов там, где ответ обычно звучал одинаково: «Узнаешь позже».

Постепенно привыкали к распорядку, к командам сержантов и к тому, что личное время в армии измеряется совсем не так, как на гражданке. А календарь тем временем приближался к концу 1984 года. Наступал Новый год. Для страны это был обычный ежегодный праздник, но для нас, молодых солдат, конец декабря означал нечто гораздо более важное. Присягу.

Слово это тогда звучало особенно серьёзно. Старшее поколение, думаю, хорошо помнит, чем была военная присяга в Советском Союзе. Сегодня человеку, не прошедшему через ту эпоху, возможно, непросто понять, какое значение ей придавали. Для нас это не было просто очередной армейской церемонией, которую нужно отбыть по расписанию. Присяга означала, что ты принимаешь на себя ответственность за службу своей Родине. Её текст учили, слушали, произносили с полным пониманием того, что эти слова имеют прямое отношение к твоей дальнейшей жизни. Мы ещё оставались молодыми солдатами, которым предстояло многому научиться. Нашей учебке только предстояло сделать из нас специалистов. Мы ещё не знали, как сложится служба, какие испытания ждут впереди и какими вернёмся домой. Но наступал день, когда предстояло дать военную клятву. И вот пришло 31 декабря 1984 года. День, который я помню не только как день принятия присяги.

Потому что в этот день ко мне прилетела мама. Представьте, что такое для молодого солдата, который находится за тысячи километров от дома, увидеть вдруг родного человека. До этого момента вся моя жизнь была связана с армией. Казарма, строевая подготовка, занятия, наряды, сержанты, товарищи по роте. Даже город, в котором мы находились, ещё недавно казался совершенно чужим. Да, я уже успел увидеть Ашхабад на параде, прогуляться по его улицам, побывать в кинотеатре. Но всё равно оставался человеком, который приехал сюда из далёкой Республики Коми. Дома была другая жизнь. Родные места, знакомые лица, привычные разговоры. И, конечно, мама. И вот она прилетела ко мне! Я даже сейчас представляю, какое это было счастье. В армии быстро привыкаешь держать себя в руках. Не показывать лишних эмоций, выполнять команды, не жаловаться на трудности. Постепенно начинаешь воспринимать всё происходящее как нормальную часть жизни. Но когда появляется возможность увидеть маму после долгой разлуки, все эти привычки отступают. Ты снова становишься просто сыном.

Не рядовым пятой роты, не будущим разведчиком-вычислителем, не участником парада на «Катюше», не тем солдатом, которого двенадцать дней учили читать Симонова. Просто сыном, который невероятно рад видеть самого близкого человека. Мама преодолела огромное расстояние, чтобы быть рядом в этот важный день. Из Микуни — в далёкий Ашхабад. Через всю страну, в незнакомый южный город, где её сын только начинал свою армейскую жизнь. И для меня её приезд стал, наверное, самым дорогим подарком на Новый год.

31 декабря 1984 года Присяга состоялась.

Всё было очень торжественно. Построение, церемония, слова военной клятвы. В такие минуты даже привычный армейский мир воспринимается иначе. Ты стоишь в строю рядом с товарищами, слышишь команды, видишь перед собой командиров и понимаешь, что сейчас происходит нечто особенное. Ещё совсем недавно мы были группой призывников, которые познакомились в дороге. Двадцать шесть парней из Республики Коми, начавших свой путь в Княжпогосте. Мы ехали в старом плацкартном вагоне, пели под гитару, знакомились с другими призывниками, покупали продукты и переживали всевозможные дорожные приключения. А теперь мы стояли в строю уже как военнослужащие, принимавшие присягу.

За эти недели многое изменилось. Мы узнали, что такое армейский распорядок, прошли первые испытания, научились маршировать, приняли участие в параде и выступили на праздничном концерте. Мы постепенно осваивали новую жизнь, хотя впереди оставалось ещё очень много неизвестного. И теперь произносили слова военной клятвы. Для меня этот день навсегда связан с ощущением серьёзности момента. В присяге не было ничего случайного. Она напоминала, что военная служба — это не просто форма, казарма и занятия. Это обязательства, которые ты принимаешь на себя осознанно.

А самое главное — рядом в этот день была мама. Я не знаю, можно ли словами передать такое чувство. Наверное, каждый, кто пережил подобную встречу вдали от дома, поймёт меня без дополнительных объяснений. Когда ты молод, иногда кажется, что близкие всегда будут рядом. Что можно в любой момент вернуться домой, поговорить, увидеться. Но стоит оказаться за тысячи километров, как начинаешь иначе ценить простое человеческое присутствие.
И вот мама здесь. В тот самый день, когда моя армейская жизнь приобретала новый смысл.
 
После присяги мне дали увольнение на три дня. Три дня! В обычной жизни три дня могут показаться совсем небольшим сроком. Выходные, короткая поездка, несколько обычных дней между работой и домашними делами. Но для солдата, который находится далеко от дома и живёт по строгому распорядку, три свободных дня рядом с мамой — это настоящее счастье. Мы гуляли по Ашхабаду. И теперь город открывался мне совершенно иначе. В первый раз я увидел его из окна машины, когда нас везли из пункта прибытия в тринадцатый городок. Тогда всё вокруг казалось декорациями из кино: цветущие розы, тёплая погода в конце октября, яблоки и груши вдоль дороги. Потом были парад, увольнение после концерта, короткая прогулка и проспанный индийский фильм. Но теперь рядом была мама. И обычные городские улицы приобретали совсем другое значение. Мы могли идти, разговаривать, рассматривать незнакомые места, останавливаться там, где хотелось. Не нужно было постоянно смотреть на часы, ждать команды или торопиться в расположение. На эти несколько дней я словно вернулся в прежнюю жизнь, хотя находился всё ещё далеко от дома. Конечно, Ашхабад не мог заменить родной с детства Микунь. Но рядом с мамой даже незнакомый город становился уютнее. Наверное, в этом и заключается удивительная сила близких людей. Они способны сделать своим даже то место, где ты прежде чувствовал себя чужим. Мы гуляли по городу, проводили время вместе, и мне хотелось, чтобы эти три дня длились как можно дольше. Но время не спрашивает, чего мы хотим. Оно идёт своим чередом.

Три дня закончились. Маме предстояло улетать обратно, в Микунь. Мне — возвращаться в часть. Самое трудное в подобных встречах заключается даже не в самой разлуке, а в том, что после нескольких счастливых дней снова приходится привыкать к отсутствию родного человека рядом. Вот мама была здесь, мы гуляли по Ашхабаду, разговаривали, радовались встрече. А теперь нужно было прощаться. И снова тысячи километров между нами.
Я не стану придумывать слова, которых мы могли не говорить, и описывать жесты, которых не помню. Но одно знаю точно: её приезд стал для меня огромной радостью. И эти три дня я хранил в памяти намного дольше, чем длилось само увольнение. Мама улетела обратно в Микунь. А я вернулся в тринадцатый городок, в свою пятую роту, к сослуживцам, распорядку и занятиям. Дом снова остался далеко. Но теперь у меня было новое воспоминание — тёплое, родное, которое можно было мысленно возвращать себе в самые разные моменты армейской жизни.

После присяги служба продолжилась. Мы уже привыкли к тому, что армейская жизнь не останавливается надолго ни ради праздников, ни ради личных переживаний. Есть расписание, есть задачи, есть занятия, которые нужно посещать. А у нас впереди была учёба. Предстояло осваивать воинскую специальность разведчика-вычислителя. До этого момента я уже знал, что попал в необычную учебную роту. Помнил капитана Будённого, его математическую задачу и собственный ответ об отрицательном дискриминанте. Теперь становилось всё яснее, почему при отборе новобранцев так внимательно спрашивали о математике.
Нам предстояло учиться работать с данными, выполнять расчёты и понимать, как наша специальность связана с задачами артиллерийских подразделений.

Но это уже была новая глава. Присяга осталась позади. Новый год наступил. Мама вернулась домой. А мы продолжали осваивать военное дело, знакомиться со своей специальностью и постепенно превращаться из вчерашних призывников в подготовленных военнослужащих. Я всё чаще понимал, что армейская жизнь состоит не только из больших событий. Есть дни, которые запоминаются навсегда: первый парад, первое выступление, первый приезд мамы. А есть бесчисленные обычные дни — занятия, наряды, построения, работа, разговоры с товарищами. Именно из них постепенно и складывается служба. Тогда мы ещё не знали, сколько таких дней впереди. Но путь уже был выбран. И теперь начиналась самая важная часть нашей подготовки — освоение специальности, ради которой нас и собрали в пятой роте. Разведчики-вычислители. Кто бы мог подумать, что дорога, начавшаяся в Княжпогосте, приведёт меня именно сюда?

Математика на службе артиллерии.

После присяги и короткой встречи с мамой жизнь в пятой роте вновь вошла в привычный ритм. Занятия, построения, наряды, дежурства — всё продолжалось. Только теперь постепенно уходило ощущение, что мы просто новобранцы, которых привезли за тысячи километров от дома и поселили в незнакомую казарму. Мы начинали понимать, ради чего нас собрали именно здесь. Пятая рота артиллерийской учебки готовила разведчиков-вычислителей.
И если раньше это название звучало для меня немного загадочно, то теперь предстояло разобраться, что оно означает на самом деле. Ведь капитан Будённый не зря спрашивал на плацу, кто учился в вузе, в ПТУ и кто знает математику. Не зря раздавал листки с задачами. Не зря среди множества новобранцев отбирал тех, кто мог разобраться с квадратным уравнением и не растеряться, увидев отрицательный дискриминант.

У каждой армейской специальности было своё назначение. Нашим инструментом становились не только автомат, сапёрная лопатка или обычные солдатские принадлежности. Нам предстояло работать с приборами, картами, координатами и расчётами, от которых зависела точность артиллерийской работы. И тут выяснялось, что математика, которую мы когда-то изучали за школьной партой, может понадобиться совсем в другом месте. Не на контрольной.
Не на экзамене. А в настоящей военной службе.

Одним из основных наших приборов была ПАБ-2М — перископическая артиллерийская буссоль. Название поначалу звучало непривычно, особенно для человека, который до недавнего времени думал о приборах преимущественно как о школьном циркуле, линейке и логарифмической таблице. Но буссоль была совершенно другой историей. Это специальный артиллерийский прибор, предназначенный для решения задач, связанных с ориентированием на местности. С его помощью можно было работать с направлениями, определять необходимые угловые величины и выполнять измерения, которые требовались артиллерийским подразделениям. Постепенно мы знакомились с назначением прибора, его устройством и возможностями. В гражданской жизни человек обычно смотрит на местность и воспринимает её такой, какая она есть: дорога, поле, лес, холм, отдельные здания. Всё находится на своих местах, и для обычной прогулки этого вполне достаточно.

В артиллерийской разведке одного взгляда было мало. Местность требовалось изучать, ориентироваться на ней, определять положение объектов и связывать наблюдаемую картину с картой и необходимыми расчётами. То, что для обычного человека было просто направлением на какой-нибудь заметный объект, в нашей специальности превращалось в измеряемую величину, с которой требовалось работать внимательно и точно. Мы должны были учиться понимать, что показывает прибор, для чего предназначен каждый его элемент и какое место он занимает в общей системе артиллерийской работы. Здесь нельзя было полагаться исключительно на догадки или приблизительную оценку. Ведь если прибор предназначен для измерения, то результат должен быть получен правильно. Так постепенно мы начинали осваивать язык, на котором разговаривала артиллерийская разведка: ориентирование, направления, углы, координаты И это был только первый шаг.

Другим важнейшим прибором нашей специальности был ПУО-9У — прибор управления огнём. Если ПАБ-2М помогала решать задачи ориентирования на местности и определения направлений, то ПУО-9У предназначался для решения расчётных задач, связанных с подготовкой данных для стрельбы батареи и дивизиона. Вот тут начиналось самое интересное. Прибор позволял работать с картой или планшетом, наносить точки по координатам, определять координаты нанесённых точек и находить необходимые характеристики взаимного расположения объектов. В числе задач были определение топографической дальности, дирекционного угла и угла места цели либо превышения цели относительно огневой позиции или командно-наблюдательного пункта. Звучит непросто? А ведь за каждым из этих слов стояла вполне конкретная задача. Координаты отвечали на вопрос, где находится точка. Дальность характеризовала расстояние до неё. Угловые величины помогали описать направление, в котором она располагалась, и её положение относительно выбранной позиции. Всё это требовалось не просто знать на словах. Необходимо было понимать, как связаны между собой карта, прибор, измерения и результаты расчётов.

ПУО-9У использовали для работы с данными, полученными при различных вариантах подготовки стрельбы, а также для учёта сведений, поступавших в ходе пристрелки и корректирования огня. Отдельные задачи касались переноса огня от ранее пристрелянных ориентиров или целей. Предусматривалась также работа с движущимися целями. Для нас это означало одно: специальность была значительно сложнее, чем могло показаться по её названию. Разведчик-вычислитель должен был не просто уметь складывать, вычитать, умножать и делить. Ему требовалось понимать назначение измерений, разбираться в координатах, работать с угловыми величинами и аккуратно обращаться с результатами вычислений. И всё это — в рамках общей работы артиллерийского подразделения.

Иногда я вспоминал тот день на плацу, когда капитан Будённый спросил, кто знает математику. Тогда всё происходило почти мгновенно. Поднял руку. Получил листок. Решил квадратное уравнение. Объяснил, что действительных корней нет, поскольку дискриминант отрицательный. И услышал:
— Пятая рота!
Тогда я ещё не понимал, что именно определило это решение. Теперь постепенно начинало проясняться. Математика была необходимой частью нашей будущей профессии. И командиру требовались люди, которые могли не только выполнить вычисления, но и разобраться в том, что они делают. Школьная задача обычно имеет понятные условия и один определённый порядок решения. Ты открываешь тетрадь, записываешь формулу, выполняешь действия, получаешь ответ.

В военной специальности всё было связано с реальными приборами, картами и задачами подразделений. Здесь мало было получить число на бумаге. Нужно было понимать, что оно означает, откуда берётся и какую роль играет в общей работе. В этом и заключалась разница между отвлечённой математикой и её практическим применением. И, пожалуй, именно это делало нашу учёбу интересной. Мы постепенно знакомились с приборами, осваивали новые понятия, учились связывать расчёты с тем, что видели на карте и на местности. Для вчерашних гражданских парней это был совершенно новый опыт.

В армии порядок начинался с тумбочки и подворотничка. В нашей специальности он распространялся и на мышление. Можно было как угодно красиво подшить воротник, идеально заправить кровать и безупречно выполнить строевой приём. Но если ты работал с приборами и расчётами, этого было недостаточно. Требовались внимательность, аккуратность и способность сосредоточиться. Карта не терпела небрежности. Измерения требовали точности. Результаты расчётов должны были быть понятны и проверяемы.  Мы осваивали не просто набор действий, а определённый способ работы: сначала разобраться в задаче, затем правильно использовать необходимые данные и только после этого делать выводы. Теперь становилось понятнее, почему капитан Будённый так внимательно отбирал будущих разведчиков-вычислителей.
 
Ему нужны были люди, способные работать головой. Именно здесь наши школьные знания, опыт учёбы и привычка решать задачи приобретали новое значение. Конечно, одним знанием математики хорошего военного специалиста не сделаешь. Нужно было знать приборы, понимать свою специальность, соблюдать требования службы и уметь работать вместе с другими военнослужащими. Но математическая подготовка становилась хорошим началом. И я постепенно понимал, что попал в подразделение, где она действительно пригодится. В те месяцы мы только начинали осваивать свою специальность. Впереди было ещё много занятий, новых терминов и непривычных задач. Мы должны были научиться понимать приборы, разбираться в картах, работать с координатами и выполнять расчёты, предусмотренные нашей подготовкой.
Постепенно за загадочным названием «разведчик-вычислитель» появлялось конкретное содержание. Это был специалист, который участвовал в обеспечении артиллерийских подразделений необходимыми данными. Человек, которому требовалось понимать местность, ориентироваться в координатах и угловых величинах, работать с измерениями и расчётами.
Такая служба могла показаться далёкой от привычного представления об артиллерии, где прежде всего вспоминаются орудия и расчёты. Но за работой любого сложного военного подразделения стоит множество задач, которые должны быть решены до того, как оно приступит к выполнению своей основной задачи.

И наша специальность относилась именно к этой стороне службы. Всё больше я убеждался, что отобрали нас не случайно. Теперь предстояло доказать, что мы способны оправдать это решение. Нам ещё нужно было пройти учебку, освоить положенную программу и стать специалистами, на которых можно положиться. А пока мы оставались солдатами пятой роты, которые каждый день приходили на занятия, изучали новые приборы и постепенно привыкали к мысли, что школьная математика стала частью нашей военной жизни. Когда-то я просто решал уравнения в тетради. Теперь передо мной были ПАБ-2М и ПУО-9У. И это был уже совсем другой урок математики.

Под крылом Копетдага.

Наступил февраль. В учебке мы уже успели освоиться, познакомились с основными приборами, начали постигать премудрости нашей специальности. За плечами были первые армейские праздники, присяга, занятия и бесконечные будни пятой роты. Но настоящая военная подготовка не могла ограничиваться казармой и учебным классом. Разведчик-вычислитель должен был уметь работать не только за партой, с картой и прибором. Нужно было научиться действовать на местности, ориентироваться в непривычной обстановке, выполнять поставленные задачи вдали от привычных условий. Поэтому в феврале вся наша учебка выдвинулась в Киляту — небольшой городок у подножия Копетдага. И вот тут для нас началась совсем другая жизнь.

Копетдаг!
Северному человеку, привыкшему к бескрайним лесам, невысоким холмам и знакомым с детства таёжным просторам, горы открываются совершенно иначе. Они словно живут по собственным законам. Их склоны поднимаются над равниной, долины уходят вдаль, а за одним хребтом может скрываться другой, ещё более высокий. Даже когда стоишь на месте, кажется, будто перед тобой открывается бесконечное пространство.

Копетдаг протянулся вдоль границы Туркменистана и Ирана. Для нас он был не просто географическим названием из учебника, а настоящим миром, в который предстояло войти. В феврале в горах было удивительно красиво. Особенно на восходе. Ночью предгорья и долины укрывались густым туманом. Он заполнял низины, окутывал склоны, скрывал очертания местности. Казалось, вся земля погрузилась в молочное безмолвие, а горы растворились в нём до самых вершин. Но затем появлялось солнце. Первые лучи пробивались сквозь туман, постепенно освещали склоны, и незнакомый мир начинал открываться заново. Там, где ещё недавно лежала серая пелена, проступали очертания холмов, каменистые тропы и небольшие долины. А у самой земли начиналась своя весна.

Появлялись первоцветы, раскрывались крокусы, среди камней встречались нежные горные цветы. Мне запомнились эдельвейсы — маленькие, удивительные цветы, которые словно наперекор суровому пейзажу умудрялись украшать каменистые склоны. Журчали ручьи. Пели птицы. Солнце постепенно прогревало землю, и казалось, что зима уже отступила куда-то далеко за горные хребты. Для нас, северян, всё это было настоящим открытием. Ещё недавно в родной Республике Коми мы жили в мире, где февраль означал глубокую зиму, морозы и снег. А здесь в тот же самый месяц пробуждалась земля, появлялись цветы, текла вода и звучали птичьи голоса. Одна дата в календаре — и два совершенно разных мира. Я стоял и смотрел на эту красоту, запоминал её. Наверное, даже не осознавая, насколько прочно она останется в памяти. Потому что вскоре выяснилось: наслаждаться пейзажами нам предстояло в перерывах между совсем другими занятиями.

Полевой выход означал, что привычная казарма осталась далеко позади. Теперь нашим домом стали палатки. Внутри стояли печки, которые поддерживали тепло. После холодной ночи возможность погреться у печки была совсем не лишней. Снаружи мог держаться сырой воздух, туман ещё не всегда успевал рассеяться, а внутри палатки собирались солдаты, сушилась одежда, обсуждались предстоящие занятия. Всё было проще, чем в казарме, но одновременно требовало большей самостоятельности. Полевая жизнь быстро показывала, насколько важно уметь обходиться тем, что у тебя есть. Нельзя было просто открыть дверь и оказаться в тёплом коридоре. Нельзя было рассчитывать на привычный порядок помещений, к которому мы уже начали привыкать в нашей пятой роте.

Здесь были палатки, печки, снаряжение и полевые условия. А ещё была полевая кухня. Еда на природе после нескольких часов занятий казалась особенно вкусной. Не знаю, замечал ли я это тогда или такое ощущение появилось уже позже, в воспоминаниях, но полевой обед всегда воспринимался иначе, чем обычная еда в столовой. Наверное, потому, что перед ним приходилось потрудиться. Весь день был расписан занятиями. Мы выходили на местность, выполняли задачи, возвращались в лагерь, приводили себя в порядок и готовились к следующему дню. Постепенно становилось понятно, что настоящая военная подготовка — это не только знания, полученные в учебном классе. Это ещё и способность действовать, когда устал, когда холодно, когда непривычная обстановка мешает сосредоточиться, а поставленную задачу всё равно необходимо выполнить. Горы становились для нас большим учебным полигоном. И каждый день приносил новый опыт.

Полевые занятия были максимально приближены к боевым условиям. Нам приходилось работать на местности, учиться ориентироваться, выполнять задания в непривычной обстановке. Были и выходы в горы, связанные с обнаружением и разминированием неразорвавшихся мин. Это уже было не то занятие, к которому можно относиться легкомысленно. Горы красивы, пока смотришь на них издалека. Но когда оказываешься среди камней, на тропах и склонах, начинаешь понимать, насколько серьёзной может быть местность, где человеку приходится выполнять военную задачу. Здесь требовалась осторожность. Внимательность. Собранность. И главное — понимание того, что невнимательность может иметь последствия. Мы были молодыми солдатами, но нас постепенно приучали к ответственности. Армия не могла подготовить специалиста только теоретически.

Нужно было учиться действовать на местности, понимать свои обязанности и выполнять требования   командиров. Всё это постепенно становилось частью нашей службы. Но самое сильное испытание ожидало нас впереди. И называлось оно очень просто. Обкатка танками.

До сих пор помню само ощущение. Тебе говорят, что нужно делать. Объясняют задачу. Ты понимаешь, что от тебя требуется, и знаешь, что выполнять её придётся независимо от того, какие чувства у тебя внутри. Но когда приходит твоя очередь, все рассуждения заканчиваются. Остаётся только страх… Нас учили действовать в условиях, когда над солдатом проходит танк. Нужно было залечь в траншее, имея при себе учебную гранату, и дождаться, пока многотонная машина пройдёт над тобой. Потом подняться и бросить учебную гранату ей вслед. Деревянную. Конечно же, настоящую боевую гранату молодому солдату никто не доверит! Поэтому в руках была учебная имитация, а вокруг происходило совершенно настоящее испытание на выдержку. Я помню, как лежал в траншее. И помню, как приближался танк. Вот здесь никакие красивые слова не помогут передать ощущения. Когда тяжёлая машина движется в твою сторону, когда её грохот становится всё громче, а земля словно начинает жить собственной жизнью, человеку трудно оставаться совершенно спокойным. Особенно если он молод. Особенно если это один из первых случаев, когда армейское занятие требует не просто физического усилия, а умения справиться с собственным страхом.

Танк приближался. Ты лежишь. И ждёшь. В голове мелькают самые разные мысли, хотя времени на долгие размышления нет. Ты знаешь, что должен выполнить задачу, знаешь, что этому учили, что всё предусмотрено условиями занятия. Но тело реагирует раньше рассудка. Страшно до чёртиков! И это совершенно естественно. Можно сколько угодно говорить о смелости, рассуждать о воинском долге и убеждать себя, что бояться нечего. Но когда над тобой проходит тяжёлая машина, все эти слова вдруг становятся чем-то очень далёким. Остаётся конкретная секунда. И ещё одна. А потом танк проходит над тобой.

Когда машина миновала траншею, нужно было подняться и бросить ей вслед учебную гранату. Ту самую злосчастную деревяшку. Вроде бы пустяк. Всего лишь учебный предмет, ничего особенного. Но после пережитого мгновения этот кусок дерева уже не казался обычной вещью. Ты поднимаешься, выполняешь предусмотренное действие, а затем должен вернуться туда, где тебя ждут. И вот тут происходило ещё одно удивительное превращение. Сил бежать почти не оставалось. Не потому, что ты физически выложился до предела. Дело было в нервном напряжении. Пока лежал в траншее, организм словно работал на пределе, а когда опасный момент проходил, напряжение постепенно отпускало. Но вместе с ним уходили и силы.
Поэтому я не бежал. Я шёл. Просто шёл на пункт выдачи боеприпасов, где нужно было доложить ротному о выполнении задачи. Подходишь, собираешься с мыслями и докладываешь:
— Товарищ командир! Боевую задачу выполнил. Вражеский танк уничтожен!

Вот так. Только что ты лежал в траншее, слышал приближение тяжёлой машины и переживал, наверное, одно из самых сильных ощущений за всё время своей молодой армейской жизни. А теперь стоишь перед командиром и докладываешь о выполненной задаче. В армии многое устроено именно так. Переживания остаются внутри тебя. А внешний порядок требует чётких действий и понятного доклада. И ты учишься справляться с собой. Не потому, что перестаёшь бояться. А потому, что понимаешь: страх и выполнение обязанности могут существовать одновременно. Тебе страшно — но ты выполняешь задачу.
Тебе тяжело — но ты продолжаешь двигаться. Ты молод, неопытен, многое ещё не знаешь, но постепенно учишься тому, что от солдата требуется не отсутствие чувств, а способность действовать, когда это необходимо. Наверное, именно такие моменты и остаются в памяти надолго.
 
Самое удивительное заключалось в том, что уже на следующий день горы могли снова показаться нам удивительно красивыми. Снова поднималось солнце. Снова туман медленно расступался над долинами. Снова журчали ручьи и пели птицы. Мы выходили на занятия, смотрели на горные склоны, замечали цветы между камней и удивлялись тому, как быстро природа просыпается после ночной прохлады. А где-то за горными хребтами продолжалась большая человеческая история. В мире шли войны, люди переживали тяжёлые времена, государства выясняли отношения, а мы, молодые солдаты, учились военному делу в предгорьях Копетдага.

Тогда эти мысли возникали скорее как ощущение. Мы не могли знать всего, что происходило за пределами нашего полигона. Нашей повседневностью были занятия, полевая кухня, палатки, печки, задания и команды командиров. Но сама близость горного края, за которым проходила граница другой страны, заставляла иначе смотреть на происходящее. Ты начинаешь понимать, что мир намного больше твоего привычного окружения. И что жизнь не делится на красивые пейзажи и военные занятия. Они могут существовать рядом, в одном и том же месте, в один и тот же день. В феврале Копетдаг был прекрасен. И в то же время именно здесь мы учились преодолевать страх. Когда вспоминаю Киляту, мне видятся сразу две картины. Первая — горы на рассвете. Густой туман, который постепенно исчезает под солнечными лучами. Склоны, долины, первоцветы, крокусы, ручьи и птицы. Непривычная для северянина весна, которая приходит тогда, когда дома ещё властвует зима. Вторая — траншея. Приближающийся танк.
Земля, которая будто дрожит под тяжёлой машиной. И молодого солдата, которому очень страшно, но который должен выполнить поставленную задачу. Обе картины — часть одной истории.

Не нужно делать вид, будто в армии никогда не было страшно. Не нужно изображать молодого солдата человеком, который ничего не чувствует и не знает сомнений. Мы были обычными парнями, приехавшими из разных мест огромной страны. Учились, ошибались, привыкали, шутили, скучали по дому и постепенно взрослели. И именно в таких обстоятельствах многое становилось понятнее. Мужество не всегда выглядит как красивый поступок на глазах у зрителей. Иногда это просто способность выполнить то, чему тебя учили, несмотря на страх. Иногда это путь от траншеи к командиру, когда ноги ещё не вполне слушаются после пережитого напряжения. А иногда — умение утром снова выйти на занятия, увидеть солнечные лучи над горами и продолжить службу. Мы вернулись из Киляты не другими людьми в один миг. Никто не становился взрослым по команде, как нельзя приказать себе мгновенно избавиться от страха.

Но опыт накапливался. Каждый день, каждое занятие, каждый полевой выход оставляли что-то в памяти. И постепенно мы становились солдатами не только по форме и присяге, но и по внутреннему ощущению ответственности. Копетдаг запомнился мне красивым. И суровым.
А ещё я запомнил, как после очередного испытания шёл докладывать ротному, что задача выполнена, и чувствовал не торжество героя, а простую, человеческую усталость.
Боевая задача выполнена. Можно идти дальше. Впереди у нас были новые занятия, новые испытания и ещё много дней службы, о которых тогда мы ничего не знали. А февральская Килята осталась в памяти местом, где рядом существовали горная весна и настоящий солдатский страх. И, пожалуй, именно поэтому я помню её до сих пор.

Минус на плюс — ноль...

После Киляты мы вернулись к привычной учебной жизни. Казарма, занятия, приборы, расчёты, плац — всё шло своим чередом. Мы продолжали осваивать специальность разведчиков-вычислителей и постепенно привыкали к мысли, что армия состоит не только из распорядка дня и бесконечной строевой подготовки. Впереди у нас было ещё одно большое испытание.

Марш-бросок. Тогда мы ещё не знали, что эти слова означают для нас на практике. Конечно, каждый понимал: лёгкой прогулки не будет. Армия вообще не слишком-то баловала своих воспитанников прогулками.
Но между пониманием того, что будет трудно, и моментом, когда ты сам оказываешься в середине испытания, существует огромная разница. А начиналось всё с того, что нам предстояло штурмовать душманский городок. В полевом учебном центре неподалёку от Ашхабада, среди пустынных просторов, построили несколько саманных домиков. Они напоминали традиционные жилища Афганистана: глиняные стены, небольшие окна, внутренние дворики, глухие ограждения — всё то, что должно было создавать обстановку, приближенную к условиям, в которых могли действовать наши будущие подразделения. Это и был наш условный городок противника. Нам предстояло взять его штурмом с первой атаки. Командиры объяснили исходную обстановку, поставили задачу, указали, что и как следует делать. Мы выслушали вводные, распределили действия в пределах полученных указаний и приготовились к выполнению задания. Один важный момент нам, правда, не сообщили.

В роли душманов выступали наши же сержанты и прапорщики. Вот это, как выяснилось, было существенным обстоятельством! Патроны у нас были холостые, по два магазина на человека. С виду всё напоминало настоящий бой: условный противник, укрытия, задача, которую необходимо выполнить быстро и решительно. Но мы находились на учебном полигоне, и происходящее оставалось тренировкой, пусть и весьма серьёзной. А наши «душманы» знали местность, знали особенности учебного городка и прекрасно понимали, что именно нужно проверять в действиях новобранцев. И вот тут пригодилась наша специальность. Мы ведь готовились стать разведчиками. А разведчик, как известно, должен думать не только о том, как выполнить приказ, но и о том, что находится перед ним. Иногда гораздо разумнее сначала разобраться в обстановке, чем сразу бросаться вперёд. Ведь даже на учебном поле боя с шашкой на пулемёт не попрёшь.

За несколько часов до начала штурма трое наших ребят скрытно выдвинулись на местность. Их задачей было выявить слабые места обороны условного противника, выяснить, сколько там людей, каким вооружением они располагают и как организована оборона городка. Иными словами, требовалось получить сведения, которые позволили бы остальным действовать не вслепую. Трое разведчиков ушли. А потом вернулись. Задачу они выполнили. В
маскировочных халатах, утыканных верблюжьей колючкой, они сумели незаметно пробраться в расположение условного противника, осмотреться, добыть необходимые сведения и вернуться к своим.

Представляю, как они выглядели после этой вылазки. Верблюжья колючка, пыль, пустынная местность, необходимость двигаться осторожно и не привлекать внимания. Тут уже не до парадного внешнего вида и не до того, ровно ли подшит подворотничок. Нужно было выполнить задачу. И они её выполнили. Полученные сведения помогли понять обстановку и подготовиться к штурму. Теперь мы знали больше, чем знали до выхода разведчиков. Для меня в этой истории заключался важный урок. На занятиях мы изучали приборы, работали с картами, координатами и расчётами. Но всё это имело смысл лишь тогда, когда позволяло правильно оценить обстановку и принять обоснованное решение. Разведка — это не только наблюдение.
Это ещё и умение добыть необходимую информацию, разобраться в ней и использовать её в интересах подразделения. Наши трое товарищей показали, что способны действовать именно так. И вскоре настал момент проверить, чего стоила их работа.
 
Началось наступление на городок. Всё происходило быстро. Учебный бой, холостые патроны, условный противник, саманные стены и несколько домиков, которые мы должны были захватить с первой атаки. Но для нас это не было игрой в войну. Да, оружие использовалось учебным образом. Да, противник был условным. Однако команды звучали настоящие, люди двигались по-настоящему, и каждый старался выполнить свою задачу как можно лучше.
Мы знали, что впереди нас ждёт учебная проверка. Но никто не хотел оказаться человеком, из- за которого срывается работа всей группы. И поэтому штурм удался.

Мы захватили городок практически без потерь. Практически — потому что рядовой Джураев Касым умудрился вывихнуть руку, когда попытался свалить с ног старшину Болдырева. Тут, если вдуматься, всё вполне закономерно. Касым весил сорок шесть килограммов. Саня Болдырев — восемьдесят восемь. Разница почти в два раза! Попробуй-ка свалить такого противника, особенно если тот не собирается падать по первому требованию. Задача непростая даже для физически крепкого человека, а у Касыма, судя по результату, оптимизма оказалось больше, чем возможностей. Так что учебная операция завершилась успешно, хотя и не совсем без последствий. Зато мы увидели результат разведывательной работы и смогли выполнить поставленную задачу. Казалось бы, всё прошло как надо. Но тут случилось ещё кое-что.
И это уже была моя личная история.

В какой-то момент я заметил, что в нашу сторону летит взрывпакет — имитация гранаты, используемая в учебных условиях. Времени на долгие размышления не было. Я увидел летящий предмет и среагировал мгновенно: отбросил его назад, в окно дувала. После этого народ начал выскакивать оттуда через крышу. Всё произошло быстро, и ситуация моментально изменилась. Вместо того чтобы спокойно продолжать учебное действие, мы получили неожиданное развитие событий, которое потребовало немедленной реакции. Я действовал по обстановке. По крайней мере, именно так это выглядело с моей стороны.

Но у командования, как выяснилось, оказалось другое мнение. За самодеятельность мне влепили хорошего «леща». А потом объявили трое суток гауптвахты. Вот тебе и разведчик- вычислитель! Заметил летящий взрывпакет, успел среагировать — и вместо благодарности получил наказание. Хотя, справедливости ради, армейские занятия не всегда предполагали, что каждый участник будет самостоятельно менять порядок действий. Даже когда тебе кажется, что ты поступаешь правильно, командование может оценить ситуацию иначе. На учебном полигоне действовали свои правила, и мы должны были учиться работать в соответствии с ними. Но дальше произошло нечто, что до сих пор кажется мне прекрасным образцом армейской логики.

За самодеятельность мне объявили три дня гауптвахты. И тут же поощрили тремя сутками увольнительной. Так что получалось: минус на плюс — ноль!
Трое суток наказания и трое суток поощрения. В арифметике всё сходилось идеально. С жизнью, как выяснилось, было немного сложнее. Но тогда я мог только усмехнуться. Армия умела удивлять даже в тех случаях, когда, казалось бы, ничего нового уже произойти не может. И это была ещё не самая трудная часть испытания. Потому что дальше нас ждал марш-бросок.

После штурма городка началось следующее испытание. Марш-бросок на семьдесят пять километров по пересечённой местности. Семьдесят пять километров! Не по ровной городской дороге, не прогулочным шагом, не с возможностью в любой момент остановиться и передохнуть. Предстояло преодолевать расстояние в полевых условиях, двигаться по непростой местности и продолжать идти, когда усталость постепенно забирает силы.
Как это выглядело на практике?
 
Трое суток движения. Трое суток, которые в памяти остались как одна долгая проверка на выносливость. Мы двигались, уставали, снова собирались с силами и продолжали. В такие моменты человек начинает иначе относиться к расстояниям. Семьдесят пять километров — это уже не число, написанное в задании. Это время, которое тянется, когда у тебя болят ноги, когда усталость накапливается, а конечный пункт всё ещё где-то впереди. Вначале каждый старается держаться уверенно. Потом приходит усталость. Затем приходится преодолевать не столько расстояние, сколько самого себя. И постепенно выясняется, что не все физически готовы пройти испытание до конца.

Мы были молодыми солдатами, прошедшими первые месяцы учебки. Но даже молодость не даёт человеку бесконечного запаса сил. У каждого свой предел, своя выносливость, своя реакция на нагрузку. А марш-бросок продолжался. Семьдесят пять километров по пересечённой местности. Кто-то выдерживал. Кто-то отставал. Кто-то уже не мог продолжать в прежнем темпе. И в конце концов из почти четырёхсот человек на своих ногах прибежали меньше сотни. Вот это была статистика! Но и на этом испытания не закончились.

После марш-броска нужно было пройти полосу препятствий. Казалось бы, главное испытание уже позади. Семьдесят пять километров остались за спиной, силы на исходе, тело требует отдыха. Но нет. Полоса препятствий становилась следующим этапом, который требовал уже совсем других усилий. Нужно было преодолевать преграды, двигаться, сохранять равновесие и выполнять задания, несмотря на накопившуюся усталость. И здесь людей стало ещё меньше. Из тех, кто добрался до конца марш-броска, полосу препятствий прошли примерно двадцать человек. Двадцать из почти четырёхсот. Когда смотришь на эту цифру, начинаешь понимать, насколько жёстким оказалось испытание. На каждом этапе количество участников уменьшалось, и до следующего рубежа доходили только те, кто ещё сохранял силы и способность продолжать. Но на этом наша проверка не заканчивалась. Последним этапом стала рукопашная подготовка. Нас ждала встреча с инструкторами армейского рукопашного боя.

К тому моменту мы уже были измотаны. Семьдесят пять километров, три дня движения, полоса препятствий — всё это оставило свой след. И когда я оказался перед инструктором, запас сил был далеко не таким, каким он был в начале испытания. Рукопашный бой требовал другого состояния. Здесь нужно было быстро реагировать, держать дистанцию, сохранять внимание и уметь защищаться. Но когда тело устало до предела, даже простые движения начинают даваться с трудом. В итоге дошли до этого этапа двенадцать человек. Двенадцать из почти четырёхсот. И никто не выстоял. В том числе и я. После третьего удара в голову я уже не смог подняться. Всё закончилось довольно буднично. Меня приводили в чувство, хлопали по плечу, трясли за руку, подносили нашатырный спирт. Вот и всё. Три дня тяжёлого испытания, марш-бросок, полоса препятствий, рукопашный бой — и в конце концов организм сказал своё слово. Я лежал и постепенно возвращался в сознание.
Можно было сколько угодно хотеть продолжать, сколько угодно убеждать себя, что ты ещё способен держаться, но физические возможности не бесконечны. На этом этапе я выбыл. И, как выяснилось, оказался в очень большой компании.

Когда вспоминаю тот марш-бросок, больше всего поражают цифры:
Почти четыреста человек начали испытание. Меньше сотни добрались до конца маршрута на своих ногах. Около двадцати прошли полосу препятствий. Двенадцать дошли до рукопашного боя. И никто не выдержал до конца. Вот такая получилась проверка. Мы были молодыми солдатами, которые ещё недавно учились подшивать подворотнички, маршировать по квадратам на асфальте и аккуратно складывать вещи в тумбочки. А теперь оказались участниками испытания, которое проверяло физическую выносливость, способность
продолжать движение и умение работать в состоянии сильной усталости. Конечно, нельзя сказать, что подобное испытание прошло легко для кого-то из нас. Лёгким оно не было ни для кого.

Каждый, кто участвовал, оставил на этом пути часть своих сил. Кто-то справился с марш- броском, но не смог пройти полосу препятствий. Кто-то дошёл до финального этапа, но выбыл там. У каждого была своя граница. И мне, несмотря на то что я не смог подняться после третьего удара, всё же было чертовски приятно, что я продержался до него. Практически всех остальных положили уже после двух. Вот такое у нас было солдатское мерило успеха. Не золотая медаль. Не грамота на стене. Не торжественная речь командира. А ещё один удар, который ты сумел выдержать, прежде чем силы окончательно тебя оставили. Сегодня, возможно, кто-то сказал бы, что гордиться здесь нечем. Но тогда я воспринимал это иначе. Мы были молодыми парнями, старались доказать себе и окружающим, на что способны, и каждый дополнительный шаг казался маленькой личной победой. Я не дошёл до конца.
Но дошёл до третьего удара. И для меня это тоже было достижением. Я не собираюсь изображать тот день красивым военным приключением, где каждый участник становится героем и все возвращаются с чувством победы. Всё было гораздо проще и жёстче. Усталость, физическое напряжение, боль, необходимость продолжать, когда хочется остановиться.

И в какой-то момент становится понятно, что человеческие возможности имеют предел. Можно подготовиться, можно тренироваться, можно стараться изо всех сил. Но нельзя бесконечно требовать от организма того, на что он уже не способен. Тот марш-бросок научил нас не только выносливости. Он показал, насколько по-разному люди реагируют на нагрузку.
Кто-то обладает большой физической силой, но быстро истощается на длинной дистанции. Кто- то не особенно выделяется в начале, зато умеет терпеливо двигаться вперёд. А кто-то способен выдержать долгий путь, но теряет силы на следующем этапе. Каждый из нас раскрывался по- своему. И никто не мог заранее знать, как поведёт себя в тот момент, когда усталость достигнет предела.

Вот так и проходила наша армейская учёба. Не только карты, приборы и математические расчёты. Но и испытания, которые проверяли, сколько сил у тебя осталось и насколько хорошо ты умеешь справляться с самим собой. Впереди ещё были занятия, новые этапы подготовки и окончание учебки. Но этот марш-бросок я запомнил навсегда. Потому что в тот день мы узнали о собственных возможностях немного больше, чем знали накануне. И, наверное, именно ради этого мы и проходили через все эти испытания. Чтобы понимать свои силы. Чтобы узнавать собственные пределы. И чтобы продолжать двигаться вперёд, когда путь кажется бесконечным.

Весна, чайхана и «Птичка-перепил»

После зимних полевых выходов и того самого марш-броска жизнь в пятой роте продолжалась своим чередом. Занятия, расчёты, приборы, построения, наряды — всё это никуда не исчезло. Армия вообще не особенно интересовалась тем, устал солдат или нет. Есть распорядок, есть обязанности, есть установленная программа подготовки. Выполняй, учись, привыкай.
Но постепенно наступал март. И вместе с ним в Ашхабад приходила весна.

Вот уж чего я совершенно не мог представить, когда уезжал из Республики Коми, так это мартовской весны в Средней Азии. На родине март ещё вполне мог напоминать зиму. Снег, холод, привычное ожидание настоящего тепла. А здесь всё происходило совсем иначе. Днём становилось тепло. На деревьях появлялись зелёные листья, на клумбах распускались цветы. Газоны приводили в порядок после зимы: убирали старую листву, прочёсывали траву, приводили в порядок дорожки и клумбы. Казарма тоже преображалась. Окна вымыли до блеска — и снаружи, и изнутри. Всё вокруг постепенно приобретало тот ухоженный вид, который особенно заметен после зимы.

Мы сидели на занятиях в классах, уже расстёгивая воротнички гимнастёрок. Конечно, ночи ещё напоминали о горах. С их склонов порой тянуло довольно холодным ветром, и расслабляться окончательно было рано. Но днём солнце грело всё увереннее, и прежняя зимняя тяжесть понемногу уходила. Для меня, северянина, это было удивительное время. В календаре март, а на деревьях зелень, на клумбах цветы, вокруг чистота и солнце. Даже привычная территория части выглядела иначе. Казалось, вместе с природой просыпалась и наша повседневная жизнь. После нескольких месяцев учёбы мы уже освоились в тринадцатом городке. Знали расположение помещений, привыкли к порядкам пятой роты, запомнили имена сержантов и старшины Болдырева. И, разумеется, научились ценить небольшие радости. Особенно те, которые находились за забором части.

А там, буквально за забором, располагалась чайхана. И это обстоятельство имело для молодого солдата большое значение. В чайхане пекли замечательные туркменские лепёшки, готовили самсу — горячую, сытную, с ароматной начинкой. После привычного армейского питания такая выпечка казалась настоящим подарком. Запах свежих лепёшек, вероятно, способен сделать голодным даже человека, который только что пообедал. А уж если ты молодой солдат, который весь день занимается, марширует или работает с приборами, устоять перед таким соблазном непросто. Чайхана находилась совсем рядом. И вот это было одновременно и счастьем, и испытанием для нашей дисциплины.

Ведь между казармой и замечательной туркменской выпечкой стоял всего лишь забор. А армейский забор — это, как известно, не просто сооружение из кирпича, металла или проволоки. В солдатском сознании он приобретает особый смысл. По одну сторону — распорядок дня, занятия, наряды и команды. По другую — городская жизнь, запахи выпечки, чайхана и возможность ненадолго почувствовать себя обычным человеком. И при каждой возможности мы отправлялись в «самоход». Так назывались наши самовольные вылазки за пределы части. Ничего необычного в самом желании побывать за забором не было. Просто после постоянного распорядка хотелось сменить обстановку, пройтись, купить горячую лепёшку или самсу, почувствовать аромат настоящей свежей выпечки. Казалось бы, совсем небольшое удовольствие. Но в армии такие вещи ценятся особенно. На гражданке можно было просто выйти из дома и пойти в ближайшую пекарню. Здесь же даже подобная прогулка превращалась в маленькое приключение, о котором потом можно было вспоминать с улыбкой.

Но выпечкой дело, конечно, не ограничивалось. В чайхане имелся ещё один продукт, пользовавшийся у нас особой популярностью. Чемен. Напиток из яблочного сока, который, как мы быстро поняли, обладал определённым веселящим действием. Стоил он тогда один рубль за литр. Для молодого солдата цена вполне привлекательная, а сам напиток казался на удивление безобидным. На вкус он напоминал слегка забродивший сок, поэтому пить его было легко. Возможно, именно в этом и заключалась главная хитрость: организм не сразу получал предупреждение о том, что с количеством лучше не усердствовать. Но молодость редко отличается благоразумием в таких вопросах. Если что-то вкусное, доступное и поднимает настроение, почему бы не попробовать? Так рассуждали и мы. Причём в наших походах за чеменом существовала своя своеобразная система снабжения.
 
Обычно брали трёхлитровый чайник из столовой — и айда за забор! Три литра! Три рубля! Когда вспоминаю это сейчас, невольно улыбаюсь. Мы ведь не просто покупали по стаканчику напитка. Нет, подходили к вопросу с настоящим армейским размахом. Если уж идти, так с толком. Если уж запасаться, так чтобы хватило компании. А трёхлитровый чайник из столовой прекрасно подходил для такой задачи. Вот он, простой солдатский быт восьмидесятых годов. Никаких пластиковых бутылок с удобными крышками, никаких современных упаковок.
Обычный чайник, приобретённый на время у армейской столовой, и поход в чайхану по соседству. Вроде бы мелочь, а запоминается на десятилетия.

Разумеется, вся эта история не заканчивалась возвращением в расположение. После отбоя наступало время, когда можно было наконец заняться нашими покупками. И происходило это, естественно, в присутствии сержантов. Армейская жизнь вообще полна удивительных противоречий. Днём — дисциплина, занятия, команды, построения. Вечером — свои разговоры, свои шутки и те маленькие события, которые создают внутри коллектива особую атмосферу. У нас постепенно формировалась именно такая жизнь. Мы уже были не просто случайной группой призывников, которую когда-то собрали в Княжпогосте и отправили на юг.

Мы стали товарищами, вместе проходили учёбу, выполняли задания, переживали трудные дни и находили поводы для веселья. Общие воспоминания сближали. И чемен был одним из таких поводов. Правда, у него имелось одно нехорошее свойство. Очень нехорошее. Название этого свойства звучало совершенно безобидно. «Птичка-перепил». Ну что тут может быть страшного? Подумаешь, какая-то птичка! Маленькая, лёгкая, наверное, даже симпатичная. Но на деле всё было гораздо серьёзнее. Чемен пился легко, почти как слегка забродивший сок. Именно поэтому некоторые увлекались им больше, чем следовало. А потом наступало утро… И вот тут начиналась настоящая расплата.

Если выпить больше одной кружки, на следующий день голова болела так, словно в неё всю ночь кто-то стучал. Возможно, даже ногами. И тогда вчерашний весёлый вечер вспоминался уже совсем иначе. Вечером казалось, что всё замечательно. Напиток приятный, настроение хорошее, разговоры идут легко. А наутро организм предъявлял собственный счёт, причём без всяких скидок. И вот этот счёт назывался «Птичка-перепил». Название было настолько точным, что даже объяснять ничего не требовалось. Достаточно было увидеть утром человека с характерным выражением лица, услышать его жалобы на головную боль — и всем становилось понятно, что птичка навестила ещё одного пострадавшего.

Наверное, каждый коллектив со временем придумывает свои названия для подобных вещей. Армия в этом отношении вообще неисчерпаемый источник народного творчества. Там даже самая обыкновенная неприятность может получить такое имя, которое потом будет жить десятилетиями. «Птичка-перепил» была именно из этой категории. Смешно? Смешно. Особенно спустя годы. Хотя тому, кто наутро пытался поднять голову с подушки, было уже не до смеха.

За всеми этими мелочами стояла обычная солдатская жизнь. Мы учились, работали, выполняли приказы, привыкали к армейским требованиям и постепенно осваивали свою специальность. Но мы оставались молодыми. И нам хотелось смеяться, разговаривать, пробовать что-то новое и находить маленькие радости там, где они были доступны. Весна помогала этому ощущению. После февральских полевых выходов и тяжёлого марш-броска мартовское тепло воспринималось почти как награда. Природа просыпалась, дни становились приятнее, и даже привычная территория части словно менялась на глазах. Мы всё ещё были солдатами. Всё ещё жили по распорядку. Всё ещё должны были заниматься и готовиться к дальнейшей службе.
 
Но в нашей жизни появлялись новые воспоминания, которые не имели прямого отношения к приборам, картам или строевой подготовке. Иногда это была поездка на «Катюше». Иногда — выступление перед ветеранами. Иногда — долгий вечер в казарме. А иногда — простая горячая лепёшка, купленная в чайхане за забором. И, конечно, трёхлитровый чайник, после которого наутро приходилось знакомиться с «Птичкой-перепил». Так проходила наша молодость в далёком Ашхабаде. И, пожалуй, именно из таких небольших, смешных, порой нелепых эпизодов и складывается настоящая память о службе.

Зелёная лампа.

Весна подходила к концу, а вместе с ней заканчивалась и наша учебка. Начались выпускные экзамены. Мы уже не были теми растерянными новобранцами, которые когда-то прибыли в Ашхабад после шести дней в поезде. За плечами остались первые армейские месяцы, занятия, наряды, полевые выходы в Киляту, марш-бросок, штурм учебного городка и бессчётные часы работы с приборами. Мы освоили свою специальность разведчиков-вычислителей.  Теперь предстояло сдать экзамены, получить воинские звания и отправиться туда, куда определит дальнейшая служба. Но прежде нас ждало ещё одно испытание. Всю нашу роту командировали в Фергану для совершения прыжков с парашютом. Вот тут я бы хотел сделать небольшое признание. С самого детства я боялся высоты. Не то чтобы просто испытывал лёгкое беспокойство, стоя у края обрыва. Для меня залезть на крышу сарая уже было подвигом, вполне сопоставимым с полётом Гагарина. Знаете, когда смотришь на землю с обычной человеческой высоты, всё кажется вполне безопасным. Но стоит подняться повыше, как ноги вдруг начинают жить собственной жизнью, ладони становятся влажными, а разум услужливо предлагает прекрасную мысль: может, ну его, это занятие?

И вот теперь мне предстояло прыгать с парашютом. С самолёта. С Ан-2. Человек, который когда-то с трудом забирался на крышу сарая, должен был подняться на высоту восемьсот метров, подойти к открытой двери самолёта и шагнуть в пустоту. Если бы кто-нибудь рассказал мне об этом за несколько лет до армии, я бы, наверное, просто рассмеялся. А теперь это было приказом учебной программы. И отказаться от знакомства с небом мне никто не предлагал. На подготовку ушла неделя. Затем ещё три дня мы тренировались на земле. Нас учили укладывать парашют Д-6, правильно группироваться после выхода из самолёта, работать со стропами и выполнять положенные действия при приземлении. Мы снова и снова повторяли движения, пока они не начали приобретать привычный характер.
На земле всё выглядело относительно просто.

Ты стоишь, слушаешь инструктора, выполняешь команды. Рядом товарищи, под ногами твёрдая поверхность. Можно повторить движение, исправить ошибку, задать вопрос. Но где-то впереди уже маячил настоящий прыжок. Нас отправляли на парашютную вышку. И вот там начиналось то самое знакомство с высотой, которое я совсем не стремился заводить. Сверху земля выглядела уже не так, как снизу. Высота была вполне настоящая, ветер ощущался совсем иначе, а каждая тренировка напоминала, что скоро придётся покинуть самолёт. Я старался выполнять всё, чему нас учили. Учиться надо было независимо от того, страшно тебе или нет.
 
Постепенно в голове закреплялись последовательность действий, команды, движения. Но одно дело — механически повторять упражнение на земле, а другое — представить, что впереди открытая дверь самолёта и за ней восемьсот метров воздуха. Я не могу сказать, что к концу подготовки перестал бояться. Нет. Высота оставалась высотой. И чем ближе подходил день первого прыжка, тем яснее я понимал, что никакая предварительная тренировка полностью не избавит меня от волнения. Оставалось одно: дождаться своей очереди и сделать то, чему нас учили.

Сам первый прыжок я почти не помню. Точнее, в памяти остались отдельные фрагменты, словно кто-то вырезал из большого фильма несколько самых ярких кадров. Самолёт. Мы летим. Внутри всё напряжено, мысли куда-то исчезают, а привычный мир остаётся далеко внизу. Потом загорается зелёная лампа. Восемьсот метров. Высота набрана. Открывается дверь. И тут я слышу голос инструктора:
— Что? Страшно? Это хорошо! Не боятся только дураки!

Вот это была фраза, которую невозможно забыть. Никаких длинных рассуждений о мужестве, никакого призыва немедленно стать героем. Просто спокойное, почти будничное замечание человека, который прекрасно понимал, что происходит с молодым солдатом у открытой двери самолёта. Страшно? Конечно, страшно! Я всю жизнь боялся высоты, а теперь стоял перед открытым небом, и подо мной лежала земля, до которой предстояло добраться совершенно необычным способом. Но времени на долгие раздумья не оставалось. Я почувствовал пинок в зад. И покинул самолёт…

Ветер. Резкое ощущение движения. Потом хлопок. Рывок. И дальше — обрывки воспоминаний, которые ещё долго не складывались в цельную картину. Странно устроена человеческая память. Иногда ты можешь вспомнить обычный день многолетней давности во всех подробностях: кто что сказал, где стоял, какая была погода. А иногда событие, которое наверняка вызвало сильнейшие переживания, остаётся в сознании отдельными кадрами. Первый прыжок для меня был именно таким. Самолёт. Зелёная лампа. Открытая дверь. Голос инструктора. Пинок. Ветер. Хлопок. Рывок. А потом земля. Точнее, бахча.

Я оказался лежащим посреди бахчи. Вот так закончилось моё первое знакомство с парашютом. Не на школьном стадионе, не на знакомом поле где-нибудь в родной Республике Коми, а среди южной земли, где совсем недавно для меня всё было непривычным: климат, растения, пейзажи и сама природа. А теперь я ещё и приземлился посреди бахчи. Но на этом приключения не закончились. Парашютный купол после приземления ещё нужно было погасить, а вот с этим у меня возникли серьёзные проблемы. Минут пять я никак не мог справиться с куполом. Он не желал спокойно складываться, ветер продолжал тянуть его, а меня таскало по полю. Казалось, только что преодолел собственный страх, успешно покинул самолёт, пережил свободный полёт и теперь должен окончательно доказать, кто в этой истории главный.
Но купол был другого мнения. Пожалуй, в тот момент я выглядел довольно комично. Молодой солдат, который только что совершил свой первый парашютный прыжок, пытался совладать с огромным полотнищем и никак не мог закончить приземление так, как ему хотелось.
Впрочем, главное уже произошло. Я прыгнул. Я оказался на земле. И, что особенно важно, был жив, цел и вполне способен продолжать службу.

Когда наконец удалось привести всё в порядок, я направился обратно к месту сбора. Помню бетонку аэродрома, по которой шёл на контрольный пункт. Помню само ощущение после завершения прыжка: вроде бы всё уже закончилось, но внутри ещё продолжало жить пережитое напряжение. И вот тогда настал момент, который мне особенно запомнился. Я расписался в парашютной книжке за первый прыжок. Синим по белому. Первый прыжок состоялся. И мне вручили голубой берет.
 
Наверное, со стороны это выглядело как обычная часть подготовки: прыгнул, оформил документы, получил положенный знак отличия. Но для меня голубой берет значил гораздо больше. Я приехал в Ашхабад обычным призывником из Республики Коми. В первый день службы меня поразил дневальный в голубом берете, стоявший на тумбочке пятой роты. Тогда я ещё не понимал, почему в артиллерийской учебке некоторые солдаты носят форму ВДВ. Позже мне объяснили, кем нам предстоит стать. А теперь я сам получил голубой берет.
За этим стояли месяцы учёбы, полевые занятия, экзамены, подготовка к прыжкам и, наконец, первый шаг из самолёта. Причём шаг этот был для меня не просто очередным армейским упражнением. Он означал, что я сумел преодолеть собственный страх. Не избавиться от него навсегда, не превратиться в человека, которому ничего не страшно, — а сделать то, чего боялся с детства. Для меня это было важно.

А впереди оставались ещё два зачётных прыжка. Их я совершил уже после первого. Постепенно происходящее стало восприниматься спокойнее. Теперь я знал, что меня ждёт, понимал последовательность событий и уже не входил в неизвестность так, как в первый раз. После выполнения зачётной программы мы всей учебкой вернулись в Ашхабад. Учебные испытания приближались к завершению. Впереди были последние экзамены, получение званий и распределение по местам дальнейшей службы. Я получил звание гвардии младшего сержанта. И впервые всерьёз задумался о том, что всё это было лишь началом.

В учебке появился лейтенант-особист. Он проводил для нас лекции в летном клубе. Темы, содержание, монотонный голос, какая-то усыпляющая музыка на фоне — всё это создавало особую атмосферу, в которой человеку, мягко говоря, было непросто сохранять бодрость. После всех испытаний, занятий и экзаменов хотелось уже не слушать очередную лекцию, а понять, что будет дальше. Но нам продолжали объяснять, инструктировать, готовить к дальнейшей службе. Мы постепенно осознавали: учебка заканчивается, а впереди начинается что-то совершенно другое. До сих пор мы жили в относительно понятном мире. У нас были своя казарма, свои командиры, знакомые сержанты, учебные приборы, расписание занятий. Даже самые тяжёлые упражнения имели вполне конкретную цель, и мы знали, что после их выполнения вернёмся в расположение. Теперь же всё чаще возникали разговоры о направлении дальнейшей службы. И однажды нас построили на плацу.

Замполит полка, подполковник Гисюк, был человеком, которого я помню до сих пор. У него имелась собственная манера начинать выступления. Сначала он произносил привычную присказку:
— Каждый пи*дюк заканчивается на «юк»! Потом делал паузу и добавлял:
— Ко мне это не относится!
После чего следовала неизменная команда:
— Рядовой Мартынюк!
— Я!
— Шаг из строя!
И выходил Серёжка Мартынюк. Парень родом откуда-то из Подмосковья. С понурым видом, в котором безошибочно читалось выражение: «Шо? Опять?» Он выходил из строя и стоял перед строем, пока не поступала команда:
— Вольно, разойдись!

Эта сцена повторялась настолько регулярно, что мы уже знали её почти наизусть. Возможно, она была частью привычного выступления замполита, своеобразным вступлением, после которого начиналась очередная речь. И вот в один из таких дней мы снова оказались на плацу. Перед строем стоял Мартынюк. Рота ожидала продолжения. Замполит подполковник Гисюк оглядел нас и вдруг произнёс совсем другие слова:
— Хлопцы! Кто готов добровольно выполнить свой интернациональный долг? Шаг вперёд! Я не знаю, что в тот момент происходило в голове у каждого из нас.

Возможно, кто-то уже догадывался, о чём идёт речь. Возможно, кто-то вспомнил разговоры, которые слышал раньше. Возможно, кто-то просто решил, что раз командование задаёт прямой вопрос, ответ тоже должен быть прямым. Но произошло нечто, чего я, кажется, не забуду никогда. Мы все сделали шаг вперёд. Все. Как один. Хромые, близорукие, высокие, низкие — разные по характеру, внешности, силе и подготовке. Вчерашние новобранцы, которые ещё недавно боялись первого прыжка с парашютом, теперь стояли на плацу и добровольно соглашались выполнить свой интернациональный долг. И среди нас был Серёжка Мартынюк. Тот самый, которого замполит обычно вызывал из строя. Теперь он уже не стоял один впереди, ожидая, когда его отпустят обратно. Мы вышли все. Вместе.

И в тот момент я вдруг почувствовал, насколько сильно мы изменились за эти месяцы. Мы приехали из разных городов и посёлков огромной страны. У каждого была своя история, свои страхи, свои надежды. Кто-то учился, кто-то работал, кто-то только начинал взрослую жизнь. Но теперь перед замполитом полка стояла рота молодых военнослужащих, готовых сделать шаг навстречу неизвестности. Я ещё не знал, что нас ждёт впереди. Не знал, каким окажется дальнейший путь и какие события будут связаны с нашим выбором.  Я лишь видел товарищей рядом и понимал: мы сделали этот шаг одновременно. А дальше предстояло узнать, куда приведёт нас дорога.

За речку…

А дальше всё оказалось просто. Нас построили и объявили, кому, куда, в какие части и рода войск предстояло отправиться для дальнейшего прохождения службы. Учебка закончилась. За спиной остались месяцы, которые теперь казались целой отдельной жизнью. Казарма в тринадцатом городке, пятая рота, старшина Болдырев, сержанты Королёв и Перепелицын, капитан Будённый с его математическими задачами. Остались бесконечные строевые занятия, наряды, полевая Килята, горы Копетдага, прыжки с парашютом в Фергане, голубой берет и звание гвардии младшего сержанта. Мы приехали в Ашхабад обычными призывниками.
А теперь перед командованием стояли военнослужащие, прошедшие подготовку и получившие военные специальности. Каждому предстояло продолжить службу там, куда его направят.

Вроде бы всё закономерно. Армия для того и готовила нас, чтобы мы могли выполнять поставленные задачи. Учебка должна была закончиться распределением, и каждый из нас понимал, что рано или поздно этот день наступит. Но одно дело — знать об этом заранее, и совсем другое — услышать, куда именно тебе предстоит ехать. Афган… Это слово мы уже знали. И слышали его совсем не так, как названия городов, оставшихся за окнами поезда по дороге из Республики Коми в Туркмению. Афганистан был близко. За границей, за речкой, как говорили между собой. Но в нашем представлении это была уже другая реальность До нас доходили рассказы оттуда.

Мы слышали о боевых подвигах, о наградах, о людях, которые выполняли задачи в тяжелейших условиях. Слышали о мужестве, о товарищах, которые вытаскивали друг друга из беды, о случаях, когда человек проявлял такую стойкость, которой от себя самого, возможно, никогда прежде не ожидал. Но были и другие рассказы. О потерях. О погибших, которых увозили домой грузом «двести» в самолётах, получивших страшное название «Чёрный тюльпан». О молодых ребятах, которые возвращались с войны без рук, без ног, с искалеченными судьбами.
 
И когда слушаешь такое, слово «Афган» постепенно перестаёт быть просто названием страны. Оно становится неизвестностью. Не той неизвестностью, которая ждёт тебя перед первым прыжком с парашютом. Там ты знал, что должен делать, знал последовательность действий, проходил подготовку, тренировался на земле. Да, было страшно. Но у тебя имелись инструкторы, правила, оборудование и определённая задача. Здесь всё было иначе. Ты знал, что впереди настоящая война, но не мог знать, что именно она приготовила лично для тебя. Куда направят? В какую часть? С кем придётся служить? Какими окажутся люди рядом?

Что будет через месяц, через полгода, через год? Никто не мог ответить на все эти вопросы. Мы были молодыми парнями. У каждого за плечами оставалась своя жизнь: родители, друзья, родные города и посёлки, первая любовь, привычные улицы, воспоминания детства. Мы ещё только начинали взрослеть, и многие вещи, которые сегодня кажутся очевидными, тогда понимались совсем иначе. Но теперь перед нами открывалась дорога, с которой всё могло вернуться совсем не так, как прежде.

Я не стану говорить, что мы не боялись. Было бы неправдой утверждать, будто несколько месяцев армейской подготовки превращают человека в того, кто ничего не чувствует и ни о чём не беспокоится. Мы боялись неизвестности. И, думаю, каждый из нас по-своему понимал, что значит отправляться туда, откуда люди возвращались не только с наградами и рассказами о службе, но и с болью, которую невозможно было оставить позади. Наверное, тогда мы впервые по-настоящему задумались о доме. Не просто о том месте, где ты жил до призыва, где стояла родительская квартира и где тебя знали с детства. Дом стал чем-то гораздо большим.
Это была возможность однажды вернуться. Увидеть родных. Снова пройти по знакомым улицам. Встретить старых друзей. Сесть за обычный домашний стол и рассказать, как всё было. Или даже ничего не рассказывать, а просто сидеть рядом с близкими, слушать их голоса и понимать, что ты наконец дома.

Ведь на войне, если верить рассказам тех, кто уже побывал там, многое решают обстоятельства, случай, опыт, товарищество и способность сохранять голову на плечах в самые тяжёлые минуты. Но никто не мог дать нам гарантии, что всё закончится благополучно. Мы понимали это. И, несмотря на все наши разговоры, шутки и попытки держаться уверенно, где-то глубоко внутри у каждого жило одно простое желание. Вернуться домой. Не обязательно героем. Не обязательно с наградами. Не обязательно человеком, о котором будут рассказывать красивые истории. Просто вернуться. Живым…

Когда оглядываюсь на те месяцы, мне иногда кажется, что наша армейская жизнь до этого дня была длинной дорогой, на которой мы постепенно учились справляться с неизвестностью.

Сначала поезд из Княжпогоста. Двадцать шесть парней из Республики Коми, старый плацкартный вагон, песни под гитару и бесконечная дорога на юг. Затем Ашхабад с цветущими розами в конце октября. Пятая рота, первые армейские порядки, математическая задача капитана Будённого, деревянные автоматы на параде и настоящие «Катюши» на центральной площади.

Поэма «Сын артиллериста», которую я учил двенадцать дней, и зал, взорвавшийся аплодисментами. Присяга, мама, прилетевшая из Микуни, три счастливых дня в Ашхабаде. Полевые выходы, горы Копетдага, страх перед танком, марш-бросок, прыжки с парашютом и долгожданный голубой берет. Каждое из этих событий что-то во мне меняло.

Но ни одно не могло полностью подготовить меня к тому, что ожидало впереди. Потому что учебка учила нас военному делу, а жизнь за пределами учебки должна была показать, насколько трудно бывает применять полученные знания в настоящих обстоятельствах.

Мы получили военную специальность. Получили звания. Научились выполнять команды, работать с приборами и действовать в рамках поставленных задач. И теперь нам предстояло доказать, что всё это было не напрасно. Когда я вспоминаю тот день, мне хочется задержаться именно на этом мгновении. На строю молодых солдат, которым объявили дальнейшее назначение. На лицах товарищей. На ощущении, что привычная жизнь снова заканчивается и начинается что-то совершенно новое. Мы ещё не знали, как сложатся наши судьбы. Не знали, с кем встретимся за речкой, кого назовём своими боевыми товарищами и какие воспоминания останутся с нами навсегда. Не знали, какие события потом будем рассказывать друзьям и родным, а о каких долго не сможем говорить даже самим себе. Мы только стояли и слушали.

Впереди был Афганистан.
А позади — Республика Коми, родительский дом, Микунь, Ашхабад, наша пятая рота и целая история молодой жизни, которая привела нас к этому моменту. Я тогда не мог знать, что когда- нибудь спустя десятилетия сяду и начну вспоминать всё по порядку.
Княжпогост. Поезд. Киров. Верблюдов у станций. Ташкентские арбузы и дыни.
Цветущие розы двадцать шестого октября. Парашютный прыжок. Аплодисменты в концертном зале. И ту минуту, когда вся наша рота одновременно сделала шаг вперёд. Тогда мне хотелось только одного: чтобы всё закончилось благополучно и однажды я снова оказался дома.

И я вернулся. Но это уже совсем другая история…