играй, мой смуглый вор

Играй, мой смуглый вор, играй. Я же знаю, чего ты так хочешь.
Под покровом твоей сладкой лжи — яд, которым меня ты морочишь.
В перламутре твоих лотосных глаз, в синеве, что темнее сапфира,
Ты скрываешь свой истинный час. Ты скрываешь разрушение мира.

Я не так глупа, дерзкий бог. Поняла еще в первую встречу,
Что твой путь — это пыль и песок, что я сердце свое искалечу.
Мы смотрели на млечный поток; ветер нес ароматы сандала.
- Это правда, что каждый цветок ты бросаешь к ногам без скандала?

Ты спросил это тихо — так, любопытство, божественный промах,
Но учуяла я в облаках: ты мне враг в этих сладких истомах.
Твои губы — флейтистова страсть, нежность яда — распутство и шалость...
Пожелав мою гордость украсть, ты, обманщик, даруешь усталость.

И касанием смуглой руки, в блеске шелка, под взглядом павлиньим,
Ты крадешь мои ночи в грехи, осыпаешь их звездною пылью.
Ты погряз в пастушечьей лжи, и супружеский долг этой ночью..
Разрывая все миражи - смуглый ангел здесь снова хохочет.

Играй, черный баламут, играй. Киноварью пиши на мне знаки.
В том ли женское бремя мое — слушать флейту сквозь сонные маки?
Я люблю этот черный обман,  эту флейту, что ранит до дрожи.
Ты — мой яд. Ты — мой сладкий дурман. Скоро мир будет вновь уничтожен.

Я узнала тебя сквозь вуаль, сквозь пастуший наряд и браслеты:
Ты — Вишварупа, скрывший печаль, поглотивший все звезды и светы.
Под личиной, что сводит с ума, дышит бездна, слепа и безлика.
Ты — не Кришна. Ты — Время само. И шепчу я об этом без крика.

Ты приходишь не ради любви, не для ласк на шелках покрывала.
Ты — убийца богов и людей, ты - начало любого финала.
Ты смеешься, танцуя в крови, собирая миры на закланье,
И в безумье зовешь: «Позови!» — принимая мое покаянье.

Я целую твой черный обман, твою флейту, что стала секирой.
Пусть я — пепел, мираж и туман перед этой космической силой.
Пусть ты — гибель, я пью этот яд. Обнажи мне созвездия кожи.
Ты сожжешь все миры. Все сгорят. Но не трогай меня, если можешь.

Если я — твой единственный щит, что удержит слепое цунами,
Если память о смертной дрожит, оставаясь незримо меж нами,
Если в бездне, где гаснут огни, нужен якорь, чтоб сердце не сбилось,
Хоть крупицу меня сохрани. Чтобы вечность в тебе отразилась.

***

Ты считаешь, что я — пастушок? Что я прячу клыки под улыбкой?
Смертный разум твой — жалкий мешок, переполненный страхом и зыбкой,
Тошнотворной надеждой на свет. Посмотри мне в зрачки без испуга.
Там, где ты искала ответ, не найдешь даже лучшего друга.

Я не вор. Я не лгу. Я не бог. Я — твой первый, единственный ужас.
Я — тот пепел, что лег на порог, когда время сожгло твою душу.
Я — Вишварупа. Я — черная пасть, что и Шиву и Брахму глотает.
Ты боишься в ту бездну упасть? Посмотри - эта бездна сияет.

Я не время. Я хуже. Я — крик. Я — игла в самом центре вселенной.
Я — безумье, в котором возник этот твой океан незабвенный.
Я — распад. Я — гниющая плоть всех миров, что сгорели до срока.
Ты пришла, чтоб меня побороть? Я — твоя роковая морока.

Сохранить тебя? Что за слова! Для чего мне хранить отраженье?
Ты — не якорь. Ты просто трава. Мотылек. К солнцу - твое движенье.
Я не щит для тебя создавал — я секиру вложил в твои руки,
Чтобы в миг, когда грянет обвал, ты познала лишь сладкие муки.

Ты звала меня "черный король". Видела только зверя в той боли.
Так смотри же: я выпил ту соль, я сожрал его тень в мертвом поле.
Он — лишь брызги на ткани моей, лишь мазок на холсте мирозданья.
Я — причина конца всех царей. Я — закон твоего увяданья.

Ты просила: «Меня сохрани»? Сохраню. Как хранят амулеты.
Только в этом меня не вини. Ведь кончается каждое лето.
Словно бабочку после тепла, как безумный коллекционер,
Чтоб в стекле ты застыть не смогла, я сожгу твой последний барьер.

Если тело застынет в стекле... Твоя память осыплется пылью.
Только ты не растаешь во мгле - ты возвысишься над этой былью.
Ты не будешь ни жить, ни дышать. Ты застрянешь в глазу урагана.
Я — твоя ледяная кровать. Я — открытая черная рана.

Я люблю тебя. Да, это так. Как змея любит вкус своей крови.
Как любит безумец в кривых зеркалах - свое отраженье в изломе,
Как флейтист - своей флейты мотив, и как небо - россыпь созвездий,
Ты в руках оставайся моих. Я тебя не отдам этой бездне.

Я хочу целовать этот рот, где слова твои — мед и отрава.
Где на каждом изгибе живет ядовитая, жгучая слава.
И в кровать твое тело вжимать, чтобы гордость сломать по крупицам.
Чтобы слышать, как снова..опять.. ты попросишь остановиться.

Я сорву этот шелк, этот стыд. Твое сари скользнет по предплечьям,
И к ногам золотым улетит, окровавленным жертвенным смерчем.
Расстелю его там, на камнях, на осколках разбитого рая.
Ты останешься в черных цепях, ничего от себя не скрывая.

Я хочу эту боль целовать. Я хочу пить твой ужас по капле.
Я — твоя ледяная кровать в этом огненном темном спектакле.
Я — твой муж. Я — твой бог. Я — твой зверь. Я — конец твоего мирозданья.
Ты словам моим больше не верь. Ведь они поглощают сознанье.