Извращение в прозе на тему ревности

Тяжелый бархат сумерек медленно опускался на город, гася в свинцовой воде канала последние багряные отблески заката. Я стоял в тени старой липовой аллеи, вжавшись спиной в шершавую, пахнущую сыростью и грибами кору, и смотрел на тебя. Мой разум, еще утром ясный и острый, как отточенная бритва, ныне плавился в тигле безумного волненья, превращаясь в густую, черную смолу. Простишь ли ты мне эти ревнивые, ядовитые мечты, что, подобно терновому венцу, впиваются в мой воспаленный мозг?

Ты была верна мне. Я знал это каждой клеткой своего существа, каждой истерзанной нитью души. Твоя верность была подобна холодному, незыблемому мрамору античной статуи. Но зачем, во имя всех темных богов ревности, ты с такой изощренной, почти садистской нежностью любишь пугать мое воображение? Зачем ты каждый вечер бросаешь этот беззащитный, трепещущий орган моего сердца в пасть голодному зверю подозрений?

Вокруг тебя, словно мотыльки на губительное, холодное пламя, вился рой поклонников. Пестрая, галдящая, надушенная дорогим табаком и терпкими духами толпа. Они теснились у твоих ног, ловя каждое движение твоих тонких пальцев, сжимающих веер из слоновой кости. И ты, моя мучительница, купалась в этом обожании. Зачем тебе, пронзительно-прекрасной в своем одиночестве, казаться милой для всех? Зачем дарить каждому из этих случайных, пустых людей трепетную, хрустальную надежду?

Твой чудный взор скользил по их лицам — то нежный, затуманенный томной влагой, от которой у любого подкашивались колени, то вдруг внезапно, без перехода, становившийся холодным и унылым, словно осеннее небо над забытым погостом. Для них этот взор был обещанием, тайным авансом, залогом несбывшейся близости. Для меня же он был пуст. Пустой надеждой, за которой скрывалась лишь звенящая, гулкая бездна. Ты дарила им иллюзию, бросала им, как бросают хлебные крошки прожорливым голубям, крохи своего мимолетного внимания. А я стоял на пепелище.

Твоя красота давно перестала быть просто даром. Она стала проклятием. Тобой овладев, мне разум омратив, она превратила меня в слепого, безвольного раба. Ты так уверена в моей несчастной, собачьей преданности, что совершенно не замечаешь моего исчезновения.

Я был там, в двух шагах от тебя, в самой гуще их страстной, гомонящей беседы. Но я был мертв для этого зала. Чужд, один и молчалив. Я превратился в невидимку, в прозрачную тень на узорчатом паркете. Мое сердце, тяжелое от свинцовой досады, билось так гулко, что, казалось, этот стук должен был заглушить их смех, но ты не слышала его. Ты смеялась над какой-то плоской остротой какого-то напыщенного гвардейца, поправляя кружевную манжету, а я в это время умирал.

Терзаюсь я досадой одинокой. Это не та благородная, высокая ревность шекспировских героев, нет. Это мелкая, жалкая, удушливая пытка. Это кислота, капля за каплей разъедающая нутро. Смотреть, как чужой, незнакомый мне человек жадно впитывает тепло твоей улыбки, предназначенное, по праву сильного, лишь мне. Слышать, как твой музыкальный смех рассыпается серебряным горохом для чужих ушей. Ощущать себя пустым местом, бестелесным призраком на твоем празднике жизни.

Ни слова мне. Ни взгляда. Когда наши глаза случайно встречались на долю секунды, твой взор проходил сквозь меня, не задерживаясь, устремляясь куда-то в дальний угол зала, где маячил очередной обожатель. Ты смотрела насквозь, словно я был сделан из стылого, пыльного воздуха.

Друг жестокий! Какое страшное, выворачивающее наизнанку противоречие. Ты — мой единственный друг, мой якорь, мой смысл. И ты же — мой самый изощренный палач, который даже не замечает, что веревки дыбы уже порвали мои сухожилия. Ты наслаждаешься светом сотен свечей, а я корчусь в ледяной тени, которую отбрасывает твой сияющий силуэт. И самое страшное в этой муке — то, что завтра, стоит тебе лишь протянуть руку сквозь эту тьму и тихо позвать меня, я брошусь к твоим ногам. И буду целовать край твоего платья, благословляя эту сладкую, невыносимую пытку.