Осенение

В детстве сентябрь всегда знаменовал конец летних каникул, поэтому к сентябрю у меня отношение до сих пор не то чтобы негативное, но почти никакое. А вот октябрь я любил всегда. Идёшь, бывало, между чужими огородами в школу, на заборах поблёскивает ранний иней, пахнет увядшей картофельной ботвой, землёй, отдыхающей после уборки урожая. А днём солнце, ещё не успевшее остыть к зиме, начинает пригревать, и тогда воздух наполняет запах опавшей листвы.
 
Одной из верных примет октября всегда был для меня запах дыма от сжигаемой во дворах листвы. К его горечи всегда примешивалась какая-то неизъяснимая сладость, словно утешение: всё пройдёт, а после снова будут весна и лето, наберись терпения, подожди чуть-чуть. До сих пор живо в памяти: прозрачный северный воздух, несмелое позднее тепло и дым, растворяющийся в великолепии осеннего убранства, ещё не уступившего место стерильному апокалипсису студёной белизны.
 
Вообще многое в жизни человека связано с запахами. У каждого они свои, у каждого будят свои воспоминания, но человек, лишённый обоняния, обделён сильно. Для меня весна навсегда наполнена запахом резины от новых сапожек — как в них славно мерить лужи, рискуя оскользнуться и вымокнуть в ледяной воде, — влажным деревом — а тогда почти всё было построено из него, — и выхлопами дизелей — большие машины были постоянной частью поселковой жизни. А осень, конечно же, пронизана запахами прели и увядания, и даже проезжающие автобусы в октябре пахнут по-особенному, не так, как в другие времена года.
 
Наверное, поэтому для меня самым гадким во всех простудах был и останется момент, когда заложенный нос перестаёт чувствовать запахи. Без обоняния даже вкус еды становится каким-то невнятным, да и вообще в окружающем мире словно становится меньше красок и оттенков. Даже в сказках, преданиях и быличках запахи занимают особое место. И в деревнях раньше дом окуривали полынью, зверобоем и можжевельником, чтобы отпугнуть нечистую силу.
 
Не потому ли в нашем мире зло так распространилось и так уверенно себя чувствует, что мы перестали сжигать листву? Что-то древнее, языческое было в этом обряде, словно очищение от прошлого, от ненужного сора ушедших дней, чтобы новая жизнь пришла наверняка, чтобы дорога для неё была чиста и явственно различима. И когда в марте в лужицах подтаявшего снега настаивались прошлогодние тополиные листья, я без сомнений зачерпывал эту воду пригоршнями и пил, наслаждаясь терпким вкусом и студёной свежестью.
 
Мы часто в детстве делали то, что нельзя. Не существовало для нас такого слова. Всемогущее «хочу» пересиливало все резоны. Да, не всё из сделанного следовало делать, это мы понимаем теперь, спустя годы, но тогда мы не были скучными взрослыми, подчинившими свою жизнь вескому «надо», мы умели радоваться простым вещам и верили в чудо, в волшебство. Говоря «мы», я не обобщаю всех, не стригу под одну гребёнку, я говорю о тех и для тех, кто чувствовал то же самое тогда и чувствует сейчас.
 
Взрослый я одёргиваю себя. В самом деле, чо за наивные бредни. Зло в мире идёт от людей. Не нужны нам никакие нечистые силы, сами прекрасно справляемся. И всё же когда я вижу полиэтиленовые пакеты, набитые опавшей листвой, я грущу. Не хватает мне того сладко-горького запаха. Что-то в мире необратимо нарушилось, когда мы перестали проводить обряд, на время очищавший землю, где мы живём, и наши души. Да, сейчас мы знаем, почему так делать нельзя, но всё же, всё же...