Столетний страх или можно попробовать

В городе N снова был туман. Плотный, тёплый, пахнущий мокрым мелом и старыми билетами.


— Опять ты? — спросил ТикТак Петрович, проходя мимо слепого старика по прозвищу Сурок . У него Часы вместо лица показывали без пяти вечность. — Сто лет сидишь. Может, уже того? Выйдешь где;нибудь здесь или где;нибудь там?
Он не помнил, когда сел. Помнил только, что сначала боялся опоздать, потом — выйти не на той остановке, потом — что снаружи стало слишком шумно, слишком ярко, слишком много людей, которые смотрят в глаза. А потом он просто привык.

В автобус вошёл человек. Не на остановке — остановок не было. Просто двери открылись посреди зеркальной реки, и вошёл мужчина в сером пальто и с серым лицом и с серым прошлым.

Он сел напротив Сурка, хотя сиденье напротив было занято человеком, который сидел напротив себя. Тот подвинулся, недовольно. Глаза у него были как у человека, который очень долго повторял одно и то же слово и уже забыл, что оно значит.

Сурок хотел отвернуться. Но вместо этого спросил:

— Вы тоже боитесь выйти?

Мужчина усмехнулся.

— Я боюсь не выйти. Я боюсь, что снаружи меня уже никто не ждёт. А здесь хотя бы едешь. Хоть куда;то.И есть какой то смысл.

И Сурок вдруг понял, что сто лет говорил себе то же самое.

— А что там за окном ? — тихо спросил Сурок.

— Там город N, — сказал мужчина в сером пальто. — Обычный. Скучный.

— Я не помню, какой он.

— Никто не помнит. Поэтому и страшно.

Сурок встал. Впервые за сто лет. Ноги не сразу вспомнили, как это делается.
Он сунул руку в карман, и оказалось, что там лежат его глаза, которые он когда;то вытащил, чтоб не видеть эту серую жизнь. Он вставил их себе и посмотрел вокруг.

Пол под ним был ледяной, и он чуть не поскользнулся. Кто;то сзади захлопал. Кажется, летающий кот Бутерброт, который как раз учился аплодировать хвостом.

— Я выйду, — сказал Сурок. — Наверное. Где;нибудь здесь.

— Или где;нибудь там, — подсказал ТикТак Петрович.

Двери открылись.

Снаружи был туман. Не тот, что у него в голове. Другой — холодный, обычный, пахнущий мокрым асфальтом и осенью.

Он не знал, куда идти. Поэтому пошёл прямо. Улицы были те же, но как будто нарисованные заново. Вывески висели ровно. Люди шли по делам. Никто не смотрел на него слишком долго — и это было почти невыносимо. Сто лет он мечтал, чтобы на него не смотрели. А теперь понял: когда на тебя не смотрят, ты как будто исчезаешь.

Он дошёл до перекрёстка и увидел афишу: «Кинотеатр „Непрожитое“. Сегодня: фильм из вашей жизни, которую вы не выбрали».

Под афишей стоял человек в огромном бархатном пиджаке с чужого плеча. Он курил трубку и пускал кольца в форме маленьких дверей.

— Вы как раз вовремя, — сказал человек. — Сеанс через минуту. Вернее, через ту минуту, которой у нас нет. Проходите.

— Я не покупал билет, — сказал Сурок.

— А здесь не покупают. Здесь отдают. Что;нибудь ненужное. Например, страх.

Сурок подумал. Страха у него было много. Целых сто лет страха.

— Хорошо, — сказал он. — Возьмите немного.

Человек в бархатном пиджаке улыбнулся, и дым из его трубки сложился в слово «добро пожаловать».

Внутри кинотеатра было темно и пахло попкорном, которого никто не ел. Кресла стояли не рядами, а как попало: одни — на потолке, другие — на стенах, третьи — задом наперёд, другие вообще в фойе. Зрители сидели спиной к экрану, но видели всё, что там происходит.

Сурок сел в кресло, которое само пододвинулось к нему и обняло его тело, придав нужную форму.

На экране начался фильм.

Это была его жизнь. Но не та, что он прожил. Другая. Та, которую он не выбрал. Сурок не знал, но почему;то узнавал. Вот кто;то зовёт его по имени. По имени! Сурок забыл, что у него есть имя.

Он смотрел и чувствовал, как внутри что;то разворачивается, как старый лист бумаги, который долго лежал свёрнутым.

— Это неправда, — прошептал он.

— Конечно, неправда, — ответил голос сзади. — Это непрожитое. Оно всегда красивее.

Сурок обернулся. Позади сидела женщина с лицом, которое менялось каждую секунду: то молодая, то старая, то весёлая, то грустная.

— Но его можно попробовать, — сказала она. — Не прожить. Именно попробовать.
Как блюдо в ресторане «Вчерашний день». Съесть и понять: твоё или не твоё.

— А если окажется, что моё?

— Тогда ты зря просидел сто лет.

— Ну вот, — сказал он сам себе. — Уже хоть что;то.

Библиотека пряталась между двумя домами, которых не было. Вход был через дверь, которую видно только боковым зрением. Сурок три раза прошёл мимо, прежде чем заметил.

Внутри пахло пылью, мёдом и невысказанными словами. Стеллажи уходили вверх так высоко, что верхние полки терялись в тумане. Некоторые тихо перешёптывались. Одна — толстая, в кожаном переплёте — сама листала себя и делала пометки на полях.

— Если к нам, то проходите. У нас всё равно нет выхода. И даже нет входа.

— Мне нужна книга, — сказал Сурок.

— Всем нужна. Какая?

— Про меня.

— Таких много. Вы какой именно? Который вышел из автобуса, или который остался?

— Я вышел.

— Поздравляю. Тогда вам сюда.

Она провела его между стеллажами. Книги расступались, как живые.
Одна попыталась укусить его за рукав, но библиотекарь строго на неё посмотрела, и та укусила её.

На дальней полке лежала тонкая книга без обложки. Она была тёплая, как будто её только что держали в руках.

— Это ваша, — сказала библиотекарь. — Пока не дописана. Видите?

Сурок открыл книгу. Страницы были пустые, но на них медленно проступали буквы. Сначала робко, потом всё смелее: «Он вышел из автобуса. Он не знал, куда идти, поэтому пошёл прямо…»

— Это же я, — сказал Сурок.

— Конечно, вы. Книга пишет вас прямо сейчас. Каждое ваше решение — новая строка. Каждый страх — помарка. Каждая надежда — новая глава.

— А если я остановлюсь?

— Тогда книга остановится. Но не закончится. Понимаете разницу?

Сурок кивнул. Хотя не был уверен, что понимает.

— Можно мне её взять?

— Нельзя. Она сама себя пишет. Но вы можете приходить и читать. Только учтите: конец всё время меняется.

Сурок закрыл книгу. Она вздохнула, как человек, которого разбудили, но не сказали зачем.

— Я приду, — сказал он.

— Все так говорят, — ответила библиотекарь. — Но вы, кажется, не все.

Сурок шёл и впервые за сто лет смотрел по сторонам. Не чтобы найти дорогу. А просто так. Потому что мир оказался больше, чем он помнил. И меньше, чем он боялся.

Это было странно. Он не видел, куда идёт. И чем дальше он шёл, тем легче становилось. Как будто с каждым шагом он оставлял на мосту что;то тяжёлое. Страх. Привычку. Сто лет ожидания.

На середине моста он остановился.

—  Наконец то решился?— сказал кто;то сзади. То есть спереди. То есть с той стороны, куда он не смотрел."Это был голос мальчика каким он был в детстве.

Река под мостом текла не водой, а словами. Сурок слышал, как внизу проплывают обрывки фраз: «прости меня», «я не хотел», «вернись», «забудь» <вспомни>.

Мальчик повёл его за руку — и мост под ними стал мягко прогибаться, как обиженный матрас. С каждым шагом перила уходили вниз, будто стеснялись.
Внизу в реке слов кто;то очень старательно выговаривал: «не;воз;мож;но», и слова распадались на «воз» и «можно». «Воз» уплыл первым, потому что был тяжелее.

— Не оборачивайся, — сказал мальчик. — Там остался твой сто первый год.
Он обидится, если посмотришь.

Сурок не обернулся. Но спиной почувствовал, как что;то село ему на плечо и вздохнуло. Лёгкое, как перхоть вечности.

— Это что? — шёпотом спросил он.

— Это твоё «а вдруг». Оно к тебе прибилось. Не гони — оно полезное, но в меру. Кормить только по вторникам.

На первом же перекрёстке стоял светофор, у которого вместо трёх огней горели три вопроса (или четыре): «Кто ты?», «Зачем?», «Почему?» и «Потому что». Люди терпеливо ждали зелёного «почему?».

— Нам направо, — сказал мальчик. — Там рынок обычных вещей. Ничего особенного. Самое страшное место в городе.

— Почему страшное?

— Потому что там всё настоящее. Хлеб, который пахнет хлебом. Часы, которые просто идут. Тётя Зина, которая просто здоровается и не имеет в виду ничего. Представляешь ужас?

Сурок сглотнул. За сто лет он привык, что за каждым словом прячется второе.
А тут — одно. Проверять не надо. И от этого почему;то дрожали колени.

На рынке пахло так, что Сурок чуть не заплакал. Не от горя — от простоты. Укроп. Фрукты.Кто;то жарил пирожки и называл их «пирожки».

Сурок купил у тёти Зины одно яблоко. Красное. Настоящее.

— С вас одна благодарность, — сказала тётя Зина.

Сурок сказал «спасибо» и не сломался. Впервые за сто лет у него в кармане было что;то, кроме глаз.

А потом случилось то, чего никто не ждал. Даже река слов остановилась, прислушалась.

Вдоль прилавков шла она. Сурок узнал сразу — хоть и не знал, откуда.
Та самая, из кинотеатра, с лицом, меняющимся каждую минуту. Только сейчас лицо было одно. И это лицо смотрело прямо на него.

— Ты всё;таки вышел, — сказала она.

— Вы… вы же в кино.

— Кино закончилось. Началось продолжение жизни. С него обычно уходят, ты знаешь? Только до сих пор никто не оставался на второй сеанс.

А за её спиной, за прилавком с укропом, ТикТак Петрович уже поднимал часы вместо лица и показывал: «Без пяти началось».

Она подошла ближе. В одной руке она держала вазу с цветами, которые шевелили лепестками, как пальцами, словно работали сурдопереводчиком. А в другой — зеркало. В зеркале отражался не её дом, а чужие — с окнами, похожими на любопытные глаза. И они смотрели прямо на него будто спрашивая хочешь ли ты   сдать билет на барахолке ощущений, если тебя всё устраивает.

— Не бойся, — прошептала женщина с меняющимся лицом. — Мы приручим твой страх.
У нас есть специальная служба — «Укротители нежелательного». Они его расчешут и научат говорить. Например, «пустяк». Ты же понимаешь, что все эти сто лет были пустяк?

— Не совсем, — вдруг вмешался ТикТак Петрович, появляясь будто из воздуха.
Его часы вместо лица показывали без четверти конец света. — Сто лет — это целых семьдесят тысяч часов. Много чего поместится. Например, мой новый изобретённый зонтик от дождя из чужих снов.

Женщина с меняющимся лицом невозмутимо подставила под начавшийся дождь из рыбок свою вазу с цветами.

За спиной женщины, из;за прилавка с пирожками, высунулся огромный плюшевый медведь в цилиндре. Он держал в лапе дирижёрскую палочку и, не глядя на Сурка, начал отбивать ритм по воздуху, хотя плюшевого оркестра не было.но рыбки в цветах в такт его движениям руки открывали рты словно безмолвно пели.

Медведь посадил рыбок, нападавших в цветы, в цилиндр и пустил по ручью, и он поплыл, словно лодка.

И тут Сурок увидел, что вокруг них, на рынке, сидят люди. Они не покупали. Они просто сидели на пустых ящиках и смотрели. У каждого в руках — маленькая пыльная коробочка. И из каждой коробочки доносился тихий, едва слышный звук — то ли вздох, то ли шёпот.

— Это их воспоминания, — пояснил мальчик. — Они их продают. За право не помнить.

Сурок посмотрел на яблоко в своей руке. Оно было таким круглым, таким правильным, что казалось, будто его выточили из чистого времени.
«Когда то я учился бояться. Когда то я учился ждать. А ждать — это тоже ведь не пустяк. Это целое искусство. Искусство смотреть на пустые ящики дни и верить, что однажды они наполнятся смыслом».

Женщина с меняющимся лицом перестала меняться. На одно мгновение её лицо стало совершенно обычным, как у продавщицы в супермаркете, и в глазах её мелькнуло что;то похожее на понимание.

— Искусство ожидания, — прошептала она, и лепестки цветов в вазе зашевелились ещё быстрее, словно аплодируя. — Это редкая профессия. Очень. А ты, кажется, получил докторскую степень.

Он откусил яблоко. Хруст разнёсся по всему рынку, заглушив даже шёпот воспоминаний из пыльных коробочек. Хруст был таким звонким, таким настоящим.

— Ты уверен? — спросила она. — Ведь если попробуешь, то уже не сможешь отказаться. Оно станет твоим.

— Пусть станет, — ответил Сурок, с наслаждением пережёвывая сочную мякоть. — Лучше пусть будет моим яблоком, чем чьим;то воспоминанием.

Мальчик разжал его руку.

— Мне пора, — сказал он. — Я — это то, что могло бы быть, если бы ты боялся дальше. Но ты перестал.

Он посмотрел на женщину. Теперь её лицо было совершенно обычным.

— А вы? — спросил он. — Вы тоже…

— Я? — она улыбнулась, и в её улыбке было столько прожитых жизней, сколько лет в столетнем ожидании Сурка. — Я — это просто продавец. Сегодня я продаю яблоки. Завтра — может быть, зонтики. А послезавтра… Кто знает?

— Вот именно, — сказала продавщица. — За знание будущего здесь берут слишком дорого. А за незнание пока скидка.

Она протянула ему бумажный пакет. На пакете было написано: «Для того, что не поместилось в прошлое».

В этот миг с неба пошёл маленький дождь из расписаний каждого дня жизни.
Каждое приземлялось на отдельный прилавок. ТикТак Петрович поймал одно расписание на лету, взглянул на него часами вместо лица и нахмурился.

— Странно. Тут указано, что через минуту вы должны встретить человека, которого никогда не видели.

— А если не встречу?

— Тогда он встретит вас. У расписаний с этим строго.

Из;за груды пустых ящиков вышел человек в мокром пальто. Лицо у него было знакомое, но Сурок не мог понять, откуда. Может, из кино. Может, из автобуса. Может, из того места, куда он так долго не решался выйти.

— Я ищу того, кто оставил это на сиденье, — сказал человек протягивая коробочку. — Тут внутри чьё;то ожидание и обещание. Оно уже начинает портиться.

— Может, моё, — сказал Сурок.

ТикТак Петрович снял с плеча зонтик от чужих снов. Зонтик раскрылся сам, хотя дождь из расписаний уже закончился. На его внутренней стороне проступила карта города N. Улицы на ней медленно менялись местами.

— Если коробочка ваша, — сказала продавщица, — придётся открыть.
Но предупреждаю: всё, что выпустишь, может попросить адрес.

Сурок посмотрел на коробочку. Потом — на яблочный огрызок в бумажном пакете. Из пакета высунулся тонкий зелёный росток, а на его верхушке качался крошечный автобусный билет.

На билете было напечатано его имя. На обороте билета проступили новые слова: «Действителен для одного обещания после полуночи».

— Я никогда не обещал ничего после полуночи, — сказал Сурок.

— Все так говорят, — ответил ТикТак Петрович. — А потом обещают себе начать с понедельника. Самые опасные обещания. Понедельник — хищный день недели.

Сурок вставил билет в щель между крышкой и коробкой.

Коробочка щёлкнула и раскрылась.

Внутри лежал крошечный вокзал. На платформе под дождём сидел маленький Сурок в мокром пальто, обнимал колени и сторожил обещание, которое было похоже на белую птицу с бумажными крыльями.

— Это ты? — спросил большой Сурок.

— Не совсем, — ответил крошечный. — Я тот, кто остался ждать, пока ты решишь, что уже достаточно готов.

Птица встрепенулась. На одном крыле у неё было написано «потом», на другом — «если получится». Она поднялась с платформы, но тут же ударилась о крышку коробки.

— Ей тесно, — сказал человек в мокром пальто.

— Обещания всегда тесные, пока их держишь закрытыми, — сказала продавщица.

— Чего ты ждёшь? — спросила она голосом, подозрительно похожим на его собственный.

И тут из коробочки выехал маленький автобус. Водителем был летающий кот Бутерброт; он держал руль хвостом и объявил:

— Все, кто собирался когда;нибудь куда;нибудь, выходят сейчас! Остальные могут оставаться в коробке, но там сегодня санитарный день. Будут мыть прошлое и проветривать несбывшееся.

Из коробочки высыпались пассажиры: женщина с чемоданом, полным вторников; два близнеца, один из которых ещё не родился, но трепал нервы и качал права уже родившемуся; и очень важный гусь в форме начальника вокзала. Гусь проверил билет Сурка, клюнул слово «обещание» и пропустил всех без очереди, хотя очереди не было.

— Куда едем? — спросил Сурок.

— В город N, — ответил кот Бутерброт.

— Но мы и так в городе N.

— Это старый город N. А мы едем в тот, который будет после того, как ты туда приедешь. Пока ты едешь, он неузнаваемо изменится.

Кот щёлкнул хвостом, и рынок свернулся пыльным облаком , как ковёр, который давно пора было вытряхнуть.

Они покатили по карте ТикТак Петровича. Улицы менялись местами, перекрёстки спорили и не уступали дорогу, а над крышами проплывали остановки, прицепленные к облакам на бельевых верёвках.
Первой была станция «Потом». Там пассажиры выходили, чтобы снова войти в тот же автобус, только уже с другими оправданиями.

Вторая называлась «Если получится». На платформе стояли люди с раскрытыми зонтиками, выгнутыми вверх, как от сильного ветра. Что ж поделать: мода меняется, новый тренд. Они готовились к дождю, который будет через месяц.
Стояли и на скорость то открывали, то закрывали зонтики, чтобы быть готовыми в любую секунду нажать на кнопочку, когда налетит туча. Держа в другой руке салазки, уже готовясь прокатиться с зимней горки, хотя на дворе ещё было лето.

У кассы сидела старая черепаха и продавала обратные билеты в детство.
Очередь была такая длинная, что начиналась за неделю до их рождения.
И пока они стояли в очереди, они рождались, взрослели, мужали, и, когда подходила их очередь купить билет, они были уже глубокими стариками.

У двери стояла женщина с лицом, которое больше не менялось. Она держала табличку: «Вы приехали. Дальше идите сами».

— И это всё? — спросил Сурок.

— Нет, — сказала она. — Это только место, куда вы приехали. А что здесь начнётся — решать вам.

Сурок вышел из автобуса. За ним выбрались остальные: гусь, близнецы, женщина с вторниками и даже один пассажир, который всё это время ехал в кармане у водителя и прикидывался мелочью.

— Без пяти начало!

— А сколько длится начало? — спросил Сурок.

— Пока не надоест, — ответил ТикТак. — Потом будет продолжение. Оно уже стоит за дверью и делает вид, что пришло не к вам.

А за ним, подпрыгивая на одной ножке, покатился автобус. Он не хотел отпускать пассажиров — он к ним так привык — и потому решил стать тенью. Получилось не очень: тень отставала, спорила с солнцем и время от времени останавливала пешеходов, чтобы спросить дорогу: «Как проехать до улицы Дзержинского?» Хотя такой улицы не было в городе, но все уверенно объясняли, как к ней проехать.
И каждый указывал в свою сторону. Один советовал идти до перекрёстка, который переехал на прошлой неделе. Другой — свернуть у дома, построенного во сне.

Так Сурок и приехал туда, куда ехал всё это время: не в идеальный город, где ничего не страшно, а туда, где мир — немного кривой, шумный и полный дверей, которые открываются не туда, куда нужно.

В воздухе висели тысячи дверей.Он выбрал одну из дверей и шагнул внутрь, не спрашивая, куда она ведёт.

За его спиной автобус;тень наконец нашёл улицу Дзержинского. Она появилась на мгновение, поздоровалась с ним и тут же переехала в соседний город.