октябрь 26

***
«Высота, скорость, манёвр, огонь» –
считаю
звёздочки на фюзеляже
Божьего самолёта –
высокие души
живых героев
сверкают в зимних
Его чертогах

Например, Сигизмунд Леваневский –
вот он спасает
кругосветного американца,
найденного чукчами
на Анадыре,
а вот уже летит
через Северный полюс
прямиком к Богу.

вот бы писать стихи,
как летал Леваневский:
стихи такие,
чтоб было больно,
чтоб было радостно,
чтоб в них сверкали
высота, скорость, манёвр, огонь –

Это надпись на входе в рай;
Михаил и Гавриил,
братья Райт,
ждут у дверей

алюминиевые кони
ржут, и фыркают, и дышат –
это в двери Бога входят
Водопьянов и Покрышкин

алюминиевые кони
рёв моторов гул волшебный –
это в двери Бога входит
Чкалов с эппловским планшетом
и глаза его сверкают
из-под шлема атакуют
что за брови! что за краги!
что за кожаная куртка!

быстро, молодо и бодро,
глядя весело и строго,
постучавшись, в двери Бога
входят Молоков и Громов

Боже, всё им видно сверху.
Боже, как они летали!
я с любым из них наверно
поменялась бы местами.

Но –
вот бы стихи,
стихи-самолёты,
стихи-лётчики:
больно
страшно
свободно
радостно –
высота, скорость, манёвр, огонь.

Мама, когда я вырасту,
то стану
звёздочкой на фюзеляже
Божьего самолёта,
маленькой –
вон той,
Полярной

***
Мы карабкались на вершину мира
По атомным радиусам,
По цепочкам ДНК,
По остриям речи,
По рекам коньячным,

Стэйвэй ту хэвэн –
На хрущёвский пятый этаж,
Где хозяйка дома,
русалка в пурпурной юбке,
Внушала нам
желейные конфеты,
Чтобы отвлечь,
Вдруг 
Мы не присосёмся друг к другу,
Высосав апельсиновую начинку
Из оболочек,
И ночью
Не будет шторма

Она не желала шторма,
Я же смотрела туда,
Где горячо и твёрдо,
Давай, сын русалки,
Покажи настоящий
Десятибалльный
Шторм

Русалка, вздохнув, 
нырнула на глубину,

А мы уже
раскачивали пятиэтажку,
слипались
Желейными конфетами
Во рту
Гигантского спрута,
И медузы одежд
То изумлённо
колыхались
На поверхности комнаты,
То превращались
В знамёна с весёлым Роджером,
В удары об ураган,
И все соседи
Думали: землетрясение;

Мы две недели расшатывали панели,
Мы делали всё, что умели и не умели,
Подкрепляя силы
Сигаретами и коньяком,
Потом
Тёрлись друг о друга
чешуёй плавниками
Волосками,
И снова весёлый Роджер
Гремел костями,
Аккомпанировал шторму

Это могло
продолжаться вечно,
Но незаметно
Иссякли еда, вода и медикаменты,
А главное –
ограбленная нами русалка
Требовала свои желейные конфеты

Мы вышли наружу, и там, снаружи,
Били седыми хвостами пятьсот старушек –
Русалка им рассказала, что происходит на самом деле
Они, наверное, тоже бы так хотели

Манон

Черноземье как Средиземье, только по-настоящему; солдат, сын знакомых знакомых, ползёт по чернозёму, ранение в ногу, он терпит, теряя кровь, которая смешивается с землёй в ноге, во всём теле, Черноземье впитывает кровь, на секунду становится красным, но снова чернеет, как ни в чём не бывало

А я в это время
А я в это время
В рубашке с павлином
Иду на Манон

Всякий раз, когда иду на Манон, я надеюсь на счастливый финал, которого не будет, но вот уже Манон отказывает де Морфонтену, что вселяет надежду;

Солдат ползёт, ему ****ец как больно, но я об этом не знаю, поскольку де Гриё посмотрел на неё с любовью, это вселяет надежду; звучит Большое вступление, речитативно-ариозный дуэт Манон и де Гриё, он любит её, это вселяет надежду

В это время солдат понимает, что у него гангрена, он соглашается на то, чтобы другие солдаты ампутировали ногу, он не хочет к Богу, он хочет жить и домой, но я об этом не знаю, я в это время смотрю на Манон, в рубашке с павлином, которую надел в надежде на хороший финал, рубашка надежды;

Я намеренно опускаю сцену, где солдату отрезают ногу выше гангрены, где пилят кость, где пахнет палёной костью. После третьего действия, где всё вроде бы нормально, я иду в буфет, беру тарталетку и кофе, а в это время рация в Черноземье молчит, потом потрескивает, потом скрежещет искажённым баритоном: помощи не будет, выбирайтесь сами, ползите сами, и солдаты ползут, и сын знакомых знакомых ползёт по чернозёму, без ноги, он хочет жить и домой.

А я в это время переживаю – арестовали Манон и де Гриё, но он по-прежнему любит её;
Солдат отстаёт от своих, им тоже надо ползти, они хотят жить и домой, он стонет, он  чернозём, дышит, пытается ползти;
А в это время Манон умирает на руках де Гриё, но рубашка с павлином вселяет надежду – они встретятся в другом мире.

В это же время солдаты теряют из вида солдата с ампутированной ногой, и стон его тонет в аплодисментах

***
На Покрова сложила в печь слова, 
Слова в печи звучали как Бетховен – 
Классически – так ветер создавал
Наружный дым и тягу в дымоходе.

Клубился дым, впадая в снегопад.
Слова, переставляясь по-иному,
Снежинками трассировали над
Иргой и домом,

На землю снег не торопился лечь,
Слова в снегу вращались каруселью,
Топилась печь, и внутренняя речь
Впадала в Север

Танго Хатанга

Мальчик-мамонт,
Дух большой воды,
Оставляя отчётливые
Глубокие следы
Над кипреями,
Танцует навстречу Огдо;

Вечная мерзлота
Держит корни кипреев,
Не даёт улететь,
Огдо расплетает корни
Навстречу мальчику-мамонту,
Огдо бьёт в бубен-солнце
Колотушкой языка,
Погоняет ездовой бубен
Быхый, быхый,
Оу, оу,
Быстрей, быстрей

Хатанга большая река,
Хатанга – большая вода

Хатанга – село,
Там все знают Огдо,
Она учит детей
Танцевать языками
Навстречу солнцу,
Она учит взрослых
Танцевать языками огня
Навстречу миру,
Она учит оленей
Танцевать танго
Там, где
Олень – лучший друг,
Еда и одежда

Это Хатанга,
Мальчик-мамонт,
Это Хатанга,
Оу-о.
В реке таймени,
В тундре олени,
Это Хатанга,
Оу-о.

Над рекой над тундрой
Мошка размером с собаку
Комары размером с оленя
И Ми-8 архангел Хатанги
Несёт букварь,
Чтобы Тундровичок,
Мальчик из книги Огдо,
Стал мамонтом языка,
Чтобы рассказал,
Какая она – Хатанга,
Когда прилетит на большую землю.

Наступает зима,
Огдо бьёт в бубен-луну,
Говорит с духами
На их языке,
И северное сияние
Делает строганину
Из радиоволн,
Поэтому нет связи
с большой землёй,

Мясо оленье пахнет оленьим мхом
Это знает каждый оленевод,
Это знает мальчик-мамонт,
Дух большой воды,
Который только что выучил буквы,
Только что написал на небе
Своё имя:
Хатанга

Огдо учит мальчика-мамонта
Танцевать танго,
Бьёт в бубен
Погоняет ездовой бубен
Быхый, быхый,
Оу, оу,
Быстрей, быстрей

Дочь лейтенанта Шмидта

«Не сдавайся», называлась газета,
Которую мы издавали
На льдине,
Там облако белым медведем
Ревело на нас и на Карское море
Холодное облако
Ревело «сдавайтесь»

Отто Юльевич Шмидт
Заводил спасшийся патефон,
И Марлен Дитрих шаманила
Заклинала медведя,
Прогоняла медведя ангельским голосом:

Я директор пустыни Сахара
Я растопчу мечты Муссолини
О, не сдавайся,
О, никогда не сдавайся;

И все сто четыре человека
Рычали о, не сдавайся
С нами Шолохов
С нами Генри Лонгфелло
С нами Кнут Гамсун
С нами Пушкин

Мы верили в чудо, хотя и знали:
Красин застрял в Панамском канале,
Все ледоколы где-то застряли
Но
оставались
Собачьи упряжки и самолёты

Когда прилетели Молоков и Каманин,
Марлен отгоняла медведя вальсом,
В котором слышалось: «не сдавайся»

Да всё нормально,
Сказал Каманин,
Молоков тоже сказал: нормально

Мой первый
Младенческий крик это скрежет
Обшивки «Челюскина»
Корёжимой льдами,
И не сдавайся

Я до сих пор издаю газету,
Она называется «Не сдавайся»,
О, никогда не сдавайся;
Я – дочь лейтенанта Шмидта,
Мой год рождения тридцать четвёртый,
меня назвали Оюшминальдой,
Что значит Отто Юльевич Шмидт на льдине