Он здесь

Камни горячи,
как будто под ними
всё ещё тлеет жертвенник.

Трещина в плите —
от осады
или от вчерашнего зноя.

Я стою там,
где нет ничего,
кроме высоты,
кроме памяти о высоте.

Солнце бьёт прямо в лоб,
соль разъедает глаза.
Жар выжигает влагу,
добирается до костей.

Тень опускает руки.
Нет сил.

В воздухе лёгкое движение…
будто кто-то прошёл совсем рядом.

Храма нет —
осталась высота.
Храма нет —
остались небеса.

Только камни хранят
то, чего уже нет.
Только камни молчат:

Он здесь.

Откуда-то — тонкий звон:
то ближе,
то снова вдали.

И гул.
Тысячи голосов.

Внезапно всё стихло.

Запах гари,
жертвенного мяса,
благовоний.

Чьи-то руки подхватили меня,
земля ушла из-под ног.
И толпа понесла меня —
без веса,
без воли,
бережно, как ребёнка.
Меня опустили.
Под спиной — камень.

Голоса вырвались
из толщи каменных стен
и поднялись хором.

Я открыл глаза:

изумруд,
рубин,
топаз —

целое созвездие
горело в полумраке.

Над ним — лицо старца,
белая борода,
пот на висках.

Он смотрел куда-то поверх меня
и едва улыбался.

А из самой глубины
донёсся голос:

«Поистине,
Богу ли жить на земле?

Небо
и небо небес
не вмещают Тебя…»

Соломон?

Облако закрыло солнце.
Тишина зазвенела в ушах.

Шелест сухой ткани.
Глухой стук коленей
о камень.

Тишина.

Храма нет —
осталась высота.
Храма нет —
остались небеса.

Но сквозь камень и пыль,
сквозь тысячи лет —
тихий голос:

Он здесь.

Я открываю глаза —
не там,
а здесь:

камни, пыль,
ветер — уже без звона.

Но во рту ещё
вкус благовоний,
в ноздрях —
гарь всесожжения.

Где-то вдали — молитва.
Не знаю, чья.

И сквозь неё —
внезапный,
как вспышка,
шёпот:

Он здесь.