Мимо

Ночь. Пустой храм. Мужчина заходит не на службу — просто потому, что домой идти не хочется. А больше некуда. Садится на скамью. В углу старик в поношенном пальто — старый священник, давно на покое, при храме просто сторож. Он не спрашивает, зачем. Только поднимает глаза.
— Что ты видел сегодня? — говорит старик.
Мужчина пожимает плечами:
— Ничего. Метро. Экран. Дорогу.
— Не на экране. Рядом.
Молчание. Мужчина вспоминает женщину с ребёнком у перехода. Попрошайку. Коллегу с красными глазами. Он прошёл мимо. Не потому что злой. Просто смотрел в телефон.
— Кого ты не увидел? — спрашивает старик.
— Я не обязан всех спасать.
— Никто не говорит — всех. Одного. Того, кто был рядом.
Мужчина молчит.
— Что ты сказал сегодня? — не отступает старик. — Не на работе. Не по делу. По совести.
— Ничего.
— А надо было?
— Надо.
— Почему промолчал?
— Не моё.
Старик кивает, будто ждал этого слова.
— Кого ты не защитил? Не потому что не мог. А потому что не захотел.
Мужчина сжимает руки.
— Я никого не бил.
— Ты не бил. Ты прошёл.
В храме тихо. Свеча у иконы дрожит.
— Что ты назвал необходимостью? — спрашивает старик.
— Работу. Усталость. Телефон.
— Кому надо?
— Мне. Чтобы не думать.
— О чём?
— О том, что я знаю.
Старик садится напротив.
— Кого ты не простил?
Мужчина долго молчит. Потом:
— Отца.
— За что?
— За то, что ушёл. За то, что не позвонил. За то, что умер.
Старик ждёт.
— Он утром варил кофе, — говорит мужчина. — И насвистывал. Три ноты. Всё время одни и те же. Глупые. Он сам не замечал. Будильник у него на кухне был старый, ещё с моего детства. Играл те же три ноты. Отец вставал под них. Варил кофе. Свистел.
Он замолкает. Смотрит в пол.
— Я поставил их себе на будильник. Три года назад. Ночью. Пьяный. Чтобы помнить.
— Помнишь?
— Помню.
— А простил?
Молчание.
— Нет.
— И держишь его внутри. В темнице.
— Да.
— Зачем?
— Чтобы было кого винить.
— А если отпустишь?
— Тогда придётся жить. Без врага. Без себя. Того, который прав. Который жертва. Который ждёт, что другой изменится.
— А надо тебе. А ты не хочешь. Почему?
Мужчина не отвечает.
— Что ты сделал с тем, что знаешь? — спрашивает старик. — Ты знаешь, что надо. Знаешь, как. Знаешь, когда. Что ты сделал? Не сказал. Не подумал. Не почувствовал. А — сделал.
Мужчина молчит.
— Я не знаю, кому ты не позвонил, — говорит старик. — Я знаю только, что ты не позвонил. Это видно. По тому, как ты сидишь.
Мужчина поднимает глаза. И — сам — тихо:
— Сестре надо позвонить.
— Сколько?
— Три года.
Старик не говорит «я знаю». Он не говорит «я так и думал». Он просто кивает. Потому что он не знал. Он просто спросил. А мужчина — ответил. Себе.
— Что ты сделал?
— Ничего.
— Почему?
— Страшно.
— Кого ты боишься? Не врагов. Не смерти. Себя. Того, кто может встать. Который не как все. Который зовёт. А ты не хочешь. Потому что если пойдёшь — придётся всё оставить. Диван. Покой. Себя. Того, который спал. Который не видел. Который не делал. И это страшнее смерти. Это жизнь. Настоящая. Без масок. Без «потом». Без «не моё».
Мужчина поднимает глаза. В них нет слёз. Только усталость.
— Что ты выберешь? — спрашивает старик.
— Не сейчас.
— Не сейчас. Не потом. А всегда. Каждый день. Каждое «мимо». Каждое «не моё». Что ты выберешь? Себя? Или его? Покой? Или свет? Тьму? Или дом?
Мужчина встаёт. Идёт к выходу. У двери оборачивается:
— А если я не хочу?
— Тогда ты уже выбрал. Но дверь открыта.
Он выходит на снег. Небо на востоке уже чуть светлеет. Достаёт телефон. Находит номер сестры. Палец над кнопкой.
И в этот момент — из кармана, тихо, еле слышно — три ноты. Будильник. Тот самый. Он звонит каждое утро. Три года. Он просто не слышал.
Мужчина стоит. Снег ложится на плечи. Три ноты. Вверх, вверх, вниз. Как отец свистел. Как кофе на кухне. Как утро, которое было домом, а стало памятью.
Он не думает. Он просто нажимает.