НА ПУТИ К СЕБЕ 10

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")

   На третьем году службы я был повышен в звании – до сержанта, но остался тем же командиром отделения. Коля Петренко в звании старшего сержанта вполне обоснованно стал заместителем командира взвода, а командовать вторым отделением стал Андрей Вершинин, выбранный из предыдущего курсантского потока: надёжный безотказный парень из Вологды, сложенный и физически, и психологически по типу того же Петренко, – самому уместному и необходимому типу для сержантской школы. Я по-прежнему своими прямыми обязанностями не пренебрегал, но «кривые» увеличивались: вечерами я теперь свободно мог выходить за пределы части, что тыловые ворота позволяли, и чем старослужащие заслуженно пользовались. Городские патрули  сержантов не проверяли:  патруль был нацелен на курсантов.
    Однажды во взводе случилось ЧП: одному из курсантов моего отделения пришёл денежный перевод от родителей, а ночью извещение из тумбочки выкрали. Деньги были получены вором: в нашем почтовом отделении курсантам их выдавали без дополнительных документов, просто по заполненному извещению.
    Мы с Петренко решили разобраться сами, начальству не докладывать. Я пошёл на почту, объяснился, и там нашли это злополучное извещение, отдали под расписку.  В секретной части мне выдали рабочие тетради курсантов, и я засел сличать почерки. По заполненному извещению видно было, что вор пытался почерк изменить: первые буквы вообще старался вывести печатными, но не удержался на этом уровне, заторопился. Несколько индивидуальных особенностей почерка были налицо…
    Результат я не стал объявлять перед строем, а поговорил наедине с  Иваном Тыловым, «заводилой» -  наиболее авторитетным,  возрастным курсантом моего отделения. Совпадения почерка, говорю, сто процентов. Что будем делать?
    - Учить будем, - отвечает.
    - Проучить-то надо. Необходимо даже. Но, чур, - без увечий. Иначе, в дисбат попадёшь именно ты.
    И вот незадолго до отбоя уже Тылов отозвал меня в сторонку:
    - Сейчас пойдём. Хотите с нами?
Хитёр бобёр. Видать, предупреждение моё подействовало, и Тылов решил сделать меня свидетелем, а значит и соучастником их действий.
    Но отнекиваться не стал. Всё отделение потянулось к выходу, и я за ним, и вор Гусев вместе со всеми. Знал ли он, куда и зачем идёт?  Но шёл внешне спокойно, за руки его никто не держал.
    На улице темень, строения еле угадывались. Тылов завёл компанию за солдатскую столовую, где грудились пустые ящики. Тут  Гусева обступили, и вскоре он уже лежал поперёк ящика со спущенными штанами,  началась лупцовка ремнями с бляхами.     Меня поразило одно: Гусев молчал. Я решил, что он уже без сознания, попытался прекратить экзекуцию, но меня не подпустили. Остановил порку только Тылов. Наблюдать дальнейшее я не стал. В казарму курсанты вернулись тесной кучкой, маскируя Гусева.
    На вечернюю взводную поверку перед отбоем, которую обычно проводил замкомвзвода, Гусев не встал, при перекличке за Гусева подчёркнуто негусевским голосом ответил Тылов, но Петренко всё равно сделал вид, что подмены не заметил. А вот на утреннем построении выпоротый Гусев уже стоял сам, и при перекличке ответил сам, но тоже каким-то не своим голосом…

    Вскоре после встречи Нового, 1966 года, в часть, действительно, приехал Малахов с фотоаппаратом. Как журналист, командированный газетой «Комсомолец Заполярья» для написания статьи под рубрику  «Как тебе служится». Здесь и вправду, кроме Шатохина, служило ещё несколько мурманчан: в частности, музыкально одарённый Владимир Возный, с которым мы иногда даже играли в одном ансамбле, так что командировка Малахова не была липовой, да и журналистом он был взаправдашним. Однако  Сергей сразу признался: ему важнее всего было сфотографировать мой портрет для «Севера» и убедиться, что я не передумал, что обязательно в этом году поселюсь в Мурманске.
    В феврале уже вышел из печати этот самый номер журнала «Север», который не только содержал, но и открывался двумя моими стихами: «СЫН» и «ДОЛИНА СМЕРТИ». Первое сегодня звучит уже как не моё, и я не включал его в дальнейшем ни в один из сборников, но две последние строчки из «Долины смерти» будут жить на Мурмане долго. И немыслимо было не узнать меня на портрете кисти Шатохина, предваряющем стихи, как бы осеняющем их. В преамбуле я был представлен как «военнослужащий, по образованию инженер-конструктор. Живёт в Заполярье. Подготовил к печати первый сборник стихов». Вся эта  неправда, то есть правда, выданная  авансом – ещё одно действие Малахова, подталкивающее мой переезд.
    Публикация в «Севере» была важна психологически. Будучи первой, и сразу в журнале для профессионалов, она как бы напечатала мне пропуск в серьёзную литературу, в поэзию, которую я к тому времени уже успел полюбить, хотя  и не успел ещё проникнуть в самые сокровенные её смыслы. Да и давно ли вообще не видел в ней никакого смысла?..
    Чтобы демобилизоваться пораньше, согласился на прохождение краткосрочных офицерских курсов. С курсантами расставались по-хорошему. Они даже всем взводом скинулись, и подарили мне красивую гитару со звукоснимателем...
    Прошли два месяца интенсивных занятий, – и вот уже в сентябре 66-го ворота в/ч 11596 навсегда выпустили меня на свободу. Правда,  с военным билетом младшего лейтенанта запаса, то есть с несвободой в запасе.
    В Питере всё шло своим чередом. Бориска учился  в лесотехнической академии, Тамара и Алик пестовали появившегося у них маленького Славика, копили денежки на кооператив. Мама им помогала.
Я восстановился в институте, перешёл на заочный, набрал с собой заданий на семестр и вылетел в Мурманск. В аэропорту, который был тогда в 50 км от города, меня встретил Малахов на чёрной «Волге».
 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ