Сюжеты для романов, сюжет десятый

С утра я, прихватив видеокамеру и штатив, отправился на пляж, пока ещё туда не набежали отдыхающие. Осенённое молочной дымкой небо казалось чуть сонным, и море под ним дышало так ровно, что трудно было поверить — это та самая стихия, которая ночью иногда гремит волнами о бетонные плиты устья Свины. Сегодня оно сделало себе выходной: ни ряби, ни шороха, только лёгкий шлейф пены, лениво скользящий по песку.
Я поставил свою треногу почти у самой кромки, проверил, чтобы камера захватывала и море, и линию пляжа, включил запись и снял обувь. Песок приятно пружинил под ступнями, чуть прохладный, ещё не прогретый солнцем. Я прошёлся туда-сюда, оставляя волне возможность лизнуть мои следы, и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь, как ребёнок. Ну да, тот самый ребёнок, который когда-то, лет в семь, заявил, когда его позвали домой с пляжа: «Ещё чуть-чуть, я не закончил замок!»
Стоило только вспомнить — и руки сами потянулись к песку. Совсем как раньше.
Я присел на корточки и стал искать ракушки, заходя за ними иногда по мелководью далеко в воду. Их было немного, но терпеливому море всё-таки отдаёт дань. Я выбирал те, что поинтереснее: слегка треснутые, но с красивыми прожилками, закрученные, как маленькие рога, и совсем плоские, похожие на декоративные пуговицы. Вытащив их на берег, аккуратно разложил рядом с местом, которое выбрал для стройки.
Сначала я хотел просто насыпать банальную башенку, но детство звало меня дальше: рука сама прорисовала план. Я обозначил периметр — мой будущий замок. Быстро накидал центральную башню, слепил вокруг низкие стены, вырыл ров. Песок оказался податливый, чуть влажный в глубине — идеальный строительный материал. Я ладонями спрессовывал его, словно кирпичи, а пальцами выцарапывал окна и двери.
Когда главный объём был готов, занялся украшениями. В ход пошли ракушки — они легли по краям «окон», на вершинах башен. Я вытащил с линии прибоя горсть водорослей — длинных, чуть склизких, но на солнце они уже подсыхали, становясь похожими на тонкие ленточки. Из них я сделал «деревья» в замковом саду: вот тут — лесок около рва, вот тут — кусты у главного входа, а здесь — нечто вроде аллеи.
Посмотрев на своё творение, я поймал себя на ощущении удивительной законченности. Всё было простым и понятным: ров, главная башня, двор, сад. Я сел на песок, запрокинул голову, вдохнул глубже. В камеру всё это, наверное, попадало — и море, и мой замок, и кусочек очередного утра, с которого, возможно, начнётся какой-то новый день моей взрослой жизни. Но внутри я был тем мальчишкой, который снова попал в своё счастливое детство.
Народ потихоньку подтягивался.
Сначала я услышал характерный металлический скрежет раскладываемых пляжных кресел, потом звонкое: «Tato, zobacz!» — и уже через пару минут у моего замка возникла тень. Подошёл папаша, которому доверили двух деток. Лет тридцать пять, плечистый, в старой футболке с надписью на польском, с аккуратной стрижкой и внимательным взглядом человека, умеющего присматривать.
Его дети — мальчик примерно лет десяти и девочка чуть младше, лет пяти-шести, — стояли рядом, с интересом глядя на моё творение. Босые ноги у них были уже мокрыми: явно успели побегать по кромке воды.
Понятно: дети сразу же стали строить копию моего замка. Чуть поодаль, но по тому же принципу: ров, башня, стены.
Отец сперва стоял, скрестив руки на груди, и терпеливо наблюдал за трудом своих чад. Время от времени девочка поднимала на него лицо, испещрённое песком и улыбкой, — искала одобрение. Мальчик, напротив, старался показать самостоятельность: он с серьёзным видом оценивал прочность башни, постукивал по ней кулаком, словно проверяя бетон.
Минута, вторая… И тут с отцом что-то произошло. Такое всегда происходит, если рядом дети и песок. Он присел, попробовал песок рукой, потом другой, потрогал один из ракушечных «карнизов», поднял взгляд на мой замок, потом на свой. И всё — его затянуло в эту простую игру.
— Зробимы тераз так, — сказал он детям, и в голосе его было уже не «я тут за вами присматриваю», а настоящая азартная нотка.
Они закивали. Теперь их замок должен был стать выше, богаче, более красиво украшен. Девочка побежала за ракушками, мальчик стал укреплять стены, а папа формировал основную башню, тщательно приминаю песок ладонями.
Я же присел чуть поодаль, чтобы передохнуть, и стал любоваться лаконичностью и законченностью форм своего кусочка детства. В этом замке не было ни сантиметра лишнего. Каждый «пролом» в стене был продуман, каждый изгиб рва давал понять: архитектор знает, что делает. Конечно, если архитектором считать того семилетнего мальчика, который десять минут назад проснулся во мне.
Тем временем к пляжу тянулись новые люди. Кто-то уже расстилал коврики позади нас, кто-то осторожно входил в воду. Воздух становился гуще от голосов, смеха, скрипа надувных матрасов, шелеста пакетов.
Пришёл ещё один папаша. Он появился почти внезапно — как будто вырос из песка. Высокий, светловолосый, с аккуратными очками на переносице, в которых было больше инженерного расчёта, чем отдыха. С ним была дочка, лет десяти-одиннадцати, с косой и серьёзными глазами. Они обменялись короткими фразами на немецком, и, кажется, им даже не пришло в голову сначала просто посмотреть: сразу же с ходу отец предложил:
— Lass uns hier bauen.
И они начали строить третий песчаный замок — с другой стороны от моего.
Картина выстраивалась как по нотам: слева от моего замка — польская семья с их пышным творением, справа — немецкая семья с ещё только намечающимся, но явно амбициозным проектом.
Польская копия скоро засияла. Они не только собрали ракушки, но и достали какие-то детские украшения. Мальчик торжествующе извлёк из рюкзачка маленькую коробочку, и через минуту на башнях их замка заиграли блёстками пластиковые колечки, яркие заколки, даже какой-то блестящий браслетик дочери оказался временно встроен в «фасад». Девочка специально принесла кусочек розового ленточного бантика и украсила верхнюю башню. Их замок не был строгим — он был радостным, немного даже цирковым. Но в этом и была его прелесть.
По другую сторону немецкий замок строился не как произведение искусства, а как инженерный проект. Там отец, лет тридцати, дочка с внимательным, почти сосредоточенным лицом, и присоединившаяся спустя несколько минут мама, ровесница отца, сразу решили захватить побольше площади. Они не стали возиться с башнями в первую очередь — они вычерчивали структуру.
Сначала был ров. Они копали его глубоко и тщательно, проверяя, чтобы вода, если придёт, могла заполнить его, но не разрушить всё сразу. Потом намечали дороги — прямые, пересекающиеся, как сетка улиц в новом городе. В одном месте отец пальцем нарисовал линию, что-то тихо объясняя на немецком, и дочка задумчиво кивнула, словно представляя, как по этой дороге будут проходить караваны.
Эта семья работала по какому-то невидимому плану: каждый шаг был логичен, каждое изменение — обсуждено. Если бы не прибывали новые отдыхающие, неизвестно, где бы они остановились — возможно, их песчаный город занял бы треть пляжа.
Я сидел в центре этого триптиха и с лёгкой иронией думал: это что же, я запустил это соревнование? А теперь вот наблюдаю за ним, как организатор, который сам того не планировал.
Ветер слегка усилился, но море всё равно оставалось спокойным. Камера бесстрастно фиксировала происходящее: робкие первые шаги отдыхающих по утреннему песку, выросшие внезапно замки, движение рук, создающих из простой массы песчинок маленькие вселенные.
Я поднялся, отряхнул песок с коленей, подошёл к поляку.
— Мне нужно немного отлучиться, — сказал я на польском, но в голосе оставил место для лёгкого немецкого акцента. — Присмотрите за моей камерой? Она пусть себе снимает.
Он кивнул быстро, с готовностью.
Я наклонился к его дочке и, шутя, предложил:
— Хочешь стать принцессой в моём замке? — я кивнул в сторону своего строительства.
Она посмотрела сначала на меня, потом на свой замок, потом на мой. На секунду задумалась — видно было, что у неё в голове идёт сложный дипломатический процесс: как совместить верность своему творению и возможность побыть принцессой в чужом. Потом рассмеялась и энергично кивнула, тихо пробормотав по-польски что-то вроде: «Ксёнжничка!»( Принцесса– это маленькая княжна)
Подойдя к немцам, я уже чувствовал себя режиссёром маленького международного спектакля.
— Помогите ей освоить мой замок, — сказал я на немецком с польскими нотками, кивнув в сторону польской малышки. — Постройте дорогу. — Я произнёс последнее слово особенно чётко.
Немецкий отец посмотрел на меня с лёгким удивлением, затем перевёл взгляд на девочку-принцессу, потом на свой ров и дороги. Его жена улыбнулась первой.
Дочка немцев, губы которой были в песке и сосредоточенности, задумчиво посмотрела на польскую девочку, потом на мой замок. Мне показалось, она увидела в этом шанс: мост между их стройкой и новым объектом развлечения. Она молча взяла свой маленький ведёрный совочек и начала отмерять будущую дорогу.
Я же решил, что всё уже запущено и можно отойти. Камера работает, замки строятся, дети вовлечены, родители смеются. Значит, утро удалось.
Я отправился прогуляться к маяку-створу, который здесь имитировал мельницу. Он был странным сооружением — белый, с чёрными полосами, с крыльями, напоминающими важного насекомого. Там уже сидели рыбаки, рассредоточившись по бетонным плитам, словно давно заняли свои привычные места.
Я присел рядом с одним из них, бросил взгляд на лески, уходящие в воду, и позволил себе на несколько минут забыться. Они о чём-то негромко беседовали между собой, перекатывая слова, как камешки в кармане. Я слушал не столько смысл, сколько ритм — он странным образом совпадал с ритмом лёгкой волны. вяло текущий разговор рыбаков ни о чём и обо всём сразу, встречаются такие рыбаки-философы.
Вдруг мне захотелось запечатлеть их — не на камеру, а на бумагу. Я достал блокнот, сделал несколько быстрых набросков. Карандаш легко набросал силуэт маяка, сгорбленные фигуры рыбаков, тонкий изгиб лески, почти прямую линию горизонта. Я увлёкся этим занятием, и время потекло чуть иначе.
Задумавшись, я забыл про свою камеру.
Не то чтобы совсем — где-то в глубине сознания я помнил: она там, пишет непрерывную запись. Но именно что «где-то в глубине». Я позволил себе роскошь не думать о технике пару десятков минут. Я смотрел на море, слушал рыбаков, ощущал, как солнце начинает чуть сильнее прогревать плечи.
Когда я вспомнил — это было почти как удар: «Камера!» Я поднял голову, чуть покосился на солнце — уже заметно поднявшееся — и встал.
Шёл я быстрыми шагами. За время моего отсутствия пляж успел наполовину заполниться. Свободных мест у воды почти не осталось. Расстилались новые полотенца, раскрывались зонтики, дети кричали, бегали, плескались.
И вдруг я заметил: вдоль кромки воды множились песчаные замки. Один, второй, третий… Они были разной высоты, разной формы, кто-то построил просто кучу, кто-то пытался вылепить что-то вроде крепости, кто-то — целый городок. На мгновение мне стало забавно и странно: неужели это продолжение моей игры? Моя «эпидемия строителей» распространилась по всему пляжу?
Потом я вспомнил о лете. О том, что песок, море и дети — это вечная триада. И, вероятно, каждое утро где-то кто-то начинает строить первый замок, а через час их уже десятки. Просто сегодня я оказался в самом сердце этого процесса, и потому мне кажется, что это всё — реакция на мой первый шаг.
Когда я добрался до камеры, она стояла всё там же — немой свидетель прошедшего времени, но маленький индикатор уже не горел. Она успела выработать всю батарейку, честно отработав своё.
Подойти к ней было непросто. Вокруг вырос целый лес песчаных строений. Не только мои три замка, но и их продолжения, гибриды, новые вариации. Кто-то явно взял пример с немецкого «градостроительства», кто-то — с польской декоративности. Между нашими замками протянулись дороги, мостики, маленькие туннели.
Я сделал шаг, второй, пытаясь при этом не разрушить ничьё творение. Но очень быстро понял, что без жертв не обойтись. Каждый сантиметр песка был кем-то обжит.
Тогда я поднял голову и позвал:
— Принцесса!
Польская девочка услышала. Она как раз что-то обсуждала жестами с немецкой девочкой у границы их «дорожной сети». Обе были в песке почти по локти, волосы выбились из причёсок, лица раскраснелись.
Я помахал ей рукой, показывая на камеру, и объяснил:
— Там моя камера, — я указал на треногу. — Ты можешь пройти? Перенеси её сюда, пожалуйста.
Её глаза вспыхнули: она словно получила роль в новой сцене этой игры. Она кивнула, что-то быстро сказала по-польски своим товарищам по строительству, и тут случилось интересное: к ней мгновенно присоединились ещё двое детей — её брат и немецкая девочка.
Они втроём двинулись по «улицам» песчаного города. Девочка аккуратно обошла мой замок, встала между двумя «башнями» и протянула руки к треноге. Немецкая девочка придерживала одну из ножек, а мальчик стоял позади, готовый подстраховать.
Камера, чуть пошатавшись, покинула свой пост. Они подняли её осторожно, словно хрупкое сокровище, и начали маршрут обратно. Снова я увидел то, что раньше уже заметил: они нашли общий путь, общий язык действий, даже если не разделяли общий язык слов.
Наконец, девочка подошла ко мне, передала камеру. Немецкая и польская девочки, а также мальчик остановились рядом. Все трое смотрели на меня с лёгким ожиданием — возможно, ждали похвалы, возможно, следующего задания.
— Спасибо, — сказал я по-русски. И, подумав, добавил: — Дзенькуэ. Данкэ.
Эти два слова тут же зажгли знакомые искорки в глазах детей. Они переглянулись, словно убедившись: да, он действительно говорил это для каждого из них.
Родители в это время стояли чуть поодаль, пытаясь о чём-то договориться на английском. Но английский у них был… ну, скажем так, не идеальным. Фразы строились медленно, понимание приходило не всегда.
Поляк, наконец, отвлёкся от своего диалога и обратился ко мне:
— Excuse me… — начал он, потом, чуть смутившись, перешёл на осторожный, но вполне приличный русский. — Можно спросить? — Он показал рукой то в мою сторону, то в сторону немцев. — Вы… поляк? Или немец?
Я улыбнулся, почувствовав, как в этой точке сходятся сразу несколько линий: моё детство, мои науки, моя страна, этот пляж, эти замки.
— Русский, мой друг, — сказал я, снова чуть подчеркнув: — Русский физик.
Он медленно кивнул, будто примеряя это слово к моей фигуре, к моей одежде, к моей дорогой камере. Потом сказал:
— Спасибо.
— Спасибо, — повторил немец, который до этого времени в основном наблюдал.
Я прищурился, подхватив их интонацию:
— Стоп, ребята, — сказал я. — Вы учили русский?
— Да, — ответил поляк.
— Да, — почти одновременно сказал немец, чуть иначе выговаривая букву «а».
Я, честно говоря, почувствовал радость. Не часто на пляже удаётся устроить что-то вроде маленького языкового эксперимента.
— Тогда давайте так, — сказал я. — Я не буду торопиться. Будем говорить понемногу, по-русски. Медленно. Я — вопрос, вы — ответ. Ладно?
Они кивнули. Дети тоже повернули головы к нам. Для них это были просто ещё какие-то «игры взрослых», но звучание нового языка уже цепляло их слух.
Я стал задавать простые вопросы. Чётко проговаривая слова, разделяя фразы на удобоваримые куски.
— Как вас зовут? — спросил я поляка.
Тот чуть подумал, как будто вспоминал, как именно по-русски это сказать.
— Меня зовут… Марек, — сказал он.
— Очень приятно, Марек, — я кивнул и повернулся к немцу. — А вас?
— Меня зовут Томас, — произнёс он аккуратно.
Дети внимательно слушали. Кто-то из них даже повторил «Меня зовут» шёпотом, словно пробуя слова на вкус.
Я задавал вопросы по очереди — то к немцам, то к поляку: откуда приехали, сколько дней будут на море, нравится ли здесь. Я следил за тем, чтобы слова были простыми, чтобы не перегрузить их одноразовый «урок».
— Мне… нравится… очень, — говорил Марек, слегка спотыкаясь.
— Здесь… красивое море, — добавлял Томас, подбирая сравнения.
Иногда они помогали друг другу: поляк вспоминал нужное слово и подсказывал немцу, немец повторял, уточнял ударение. Я чувствовал себя учителем, но учителем на песке, в окружении замков, а не в классе с доской.
Дети слушали наш разговор. Немецкая девочка вдруг осторожно вмешалась, сказав по-русски:
— Я… люблю… море.
Я улыбнулся:
— Молодец. Очень хорошо.
Польская девочка, не желая отставать, выдала:
— Я… принцесса, — и показала на мой замок, потом на себя, впрочем это был кажется польский, девочка не конца понимала, насколько языки похожи.
Все засмеялись. В этот момент стало ясно: язык начал работать не как набор слов, а как мост — пусть ещё хрупкий, но уже протянутый.
Когда я окончательно уходил, закинув камеру на плечо и обернувшись ещё раз на свой замок, я услышал за спиной разговор родителей. И это было самое неожиданное: они говорили не на английском, не на польском и не на немецком. Они говорили на русском.
— Ты… когда… учил русский? — спросил Марек.
— В школе… немного, — ответил ему Томас. — Но я всё… забыл.
— Я тоже, — сказал Марек. — Но сейчас… вспоминаю.
Они путались, повторяли друг за другом слова, иногда переходили на свои языки, но всё равно возвращались к русскому. Это было смешно и трогательно. Иногда кто-то из детей вставлял короткую реплику, и тогда взрослые терпеливо объясняли, что они сейчас «учат новый язык».
Я шёл по песку, чувствуя, как он снова приятно пружинит под ступнями. Камера молчала — батарейка была пустой. Но чья-то память сегодня явно зарядилась.
Это был самый приятный момент этого утра.