НА ПУТИ К СЕБЕ 9

(продолжение воспоминаний "На пути к себе")

    К тому времени, благодаря знакомству с питерским андеграундом и с «Одним днём Ивана Денисовича», я был уже поближе к осознанию политической жизни страны.  Однако мне представлялось, что  потепление этой жизни бесповоротно, что, оказавшись внутри партии, я буду в меру сил способствовать дальнейшему возвращению к ленинским нормам: они мне тогда виделись абсолютно нормальными, действительно ведущими к коммунизму. Снятие Хрущёва ничуть не смутило: его закидоны уже всем надоели. Так что в КПСС я вступил без внутреннего сопротивления, даже написал большое стихотворение, которое теперь забыл начисто и не нашёл даже в архиве, о котором, правда, никогда особо не заботился.
    Итак, мне присвоили звание младшего сержанта, и я принял под своё командование отделение вновь набранных курсантов.  Командиром второго отделения стал Коля Петренко, крепко сложенный парень из Псковской области, командир по натуре, откровенно любящий это дело, специально, видимо, подобранный, чтобы перекрыть мои недостатки по этой части. Впрочем, я тоже никогда не отлынивал от своих прямых обязанностей, но непрямых с меня не сняли, поэтому на Колю иногда, хочешь – не хочешь, ложилась и часть моих.
    Среди прибывших под моё начало курсантов оказался паренёк из интеллигентной ленинградской семьи – Сергей  Гржебинский. Его мама дружила с Вадимом Шефнером, подлинным поэтом, любимцем питерской интеллигенции. Я до сих пор помню строчки из его «Военных снов»

                Нам снится не то, что хочется нам.
                Нам снится то, что хочется снам.
                На нас до сих пор военные сны,
                Как пулемёты, наведены.

    Сергей и сам уже занимался стихосложением, что, разумеется, особо нас сблизило. Не до панибратства, однако. Мальчик получил хорошее воспитание, и уже почти инстинктивно соблюдал некоторую дистанцию от командира, заметно старшего по возрасту.
    Зимой моё отделение отправили в лес, заготовить дров для кухни. Верховным командиром поехал с нами сверхсрочник – старшина батареи. Из инструмента – пара двуручных пил, да пара топоров. Снег глубокий, выше колен. Обтаптывали его, подрубали дерево, и шаркали пилой, сменяя друг друга. Одна сосна неожиданно пошла на скол, подняла комель и стала падать в непредсказуемом направлении. Серёжа оказался на её пути: запаниковал, заметался и… встретился. На его тоненький протяжный крик бросились все. Сосну разом приподняли и отодвинули. Сергей уже не кричал, а скулил. Я взялся нести его к нашему грузовику. Курсанты протаптывали дорогу. Чувствовалось, что ноги у Гржебинского переломаны в нескольких местах: они неестественно вихлялись. Но руки действовали.
В кузове мы с ним тряслись вдвоём, хотя я и старался его беречь. К селу была вызвана скорая  помощь, и Гржебинского увезли.
    Он долго лежал в госпитале. Кости срастались трудно, но психологическое восстановление казалось безболезненным. Я часто, как мог, навещал его. Сергей уже шутил, и даже пытался свести меня с медсестрой, которая, якобы, на бравого сержанта глаз положила.
    После выписки и комиссования, сопровождающим Сергея в Питер отправили именно меня. Самостоятельно ходить Гржебинский ещё не мог,  требовалась основательная опора.
    На Балтийском вокзале никто из армейской службы нас почему-то не встретил. Сергей позвонил маме, и она приехала на такси. Так я оказался перед ней единственным представителем и ответчиком с места серёжиной службы. Личной  вины за мной вроде бы не стояло, но боль я чувствовал. Отслужил паренёк.
    Подготавливая эту книгу, я поискал следы Серёжи в Интернете. Такой мальчик не мог бесследно исчезнуть. Так и есть. Сергей Александрович Гржебинский обосновался на Урале, работал много кем, искал себя, но работу со словом никогда не бросал, писал яркие газетные статьи. Умер в 2013-м, в возрасте 68 лет.

    За время второго года службы ребята из соседней батареи научили меня грамотному гитарному аккомпанементу. И если раньше я играл по слуху, то теперь, свободно читая буквенные обозначения аккордов, стал разучивать песни бардов и даже попробовал писать свои.
    А третий год службы во многом определил мою дальнейшую жизнь. Я давно уже присматривался к северным пейзажам, которые Шатохин изображал по памяти. Сиреневые закаты, разлитые между сопками, неожиданно огромное, пламенное солнце, жадные взгляды людей, встречающих это светило, притягивали своей нездешностью.  Мне захотелось увидеть всё это своими глазами.
     На третьем году службы всем военнослужащим, не испортившим свою репутацию за два предыдущих, положен был десятидневный отпуск в любую точку Советского Союза. В Питере я и без отпуска к тому времени бывал регулярно. К тому же Зоя Муранова, окончив институт, была направлена именно в Мурманск и уже играла в театре Северного Флота, то есть даже пристанище тамошнее мне было обеспечено. И вот, с рекомендательным письмом Шатохина к мурманскому поэту Александру Шепелёву, и с гитарой подмышкой, я отправился в северные края.
    Было начало зимы, декабрь, занавес 1965 года, полярная ночь. В это время трудно понять и по достоинству оценить всю своеобразную красоту заполярной земли. Зато мне сразу удалось прочувствовать неоценимую красоту здешних человеческих отношений. Вторую мурманскую ночь я провёл уже не у Мурановой, а на квартире моих новых друзей – поэта Шепелёва и совсем ещё молодого композитора Сергея Малахова. Он слушал стихи с особенным вниманием интересанта, высматривая, наверное, во мне будущего соавтора своих песен. Зная солдатское безденежье, наутро повёл меня в областную молодёжную газету «Комсомолец Заполярья», познакомил с редактором, и я тут же надиктовал машинистке большую подборку. Потом мы зашли на радио, где Малахов работал музыкальным редактором, и записали двадцатиминутную композицию из моих стихов, перемежая их подходящей музыкой. На другой день тот же Малахов уже знакомил меня с редактором книжного издательства, своим другом Александром Борисовичем Тимофеевым. Теперь мы уже до ночи засиделись у него, и в результате получили задание: оставить в издательстве заявку вместе с предварительной рукописью книги. Я не верил ни глазам, ни ушам своим. Сразу книга! У человека, не видевшего до сих пор ни одной своей строки, напечатанной типографским способом! Правда, Тимофеев тут же заявил, что мне придётся отказаться от своей фамилии, взять псевдоним, потому что здесь уже есть поэт Владимир Смирнов, помор, коренной мурманчанин, окончивший Литинститут, и у него тоже вскоре выходит книга. Двух Смирновых, да ещё и Владимиров, дескать, многовато для маленького издательства.
    Эта мелочь не могла смутить моей радости. А Малахов всё  не прекращал своего чудесного шефства. Оказалось, он скорострельно печатает на машинке, и вскоре мы целый день посвятили рукописи. Я надиктовал буквально всё, что помнил, потому что никаких тетрадей с собою не брал, даже в мечтах не мог представить себе здешнего издательского гостеприимства. Разумеется, в надиктованном мною хватало и мусора, но Сергей меня успокоил. Времени впереди достаточно, чтобы дополнить рукопись и довести  до кондиции.
    Расплатился я с «машинисткой» сущим для меня пустяком. Оказывается, Дом народного творчества заказал Малахову пионерскую песню, уже выплатив за неё гонорар. Музыка была готова, но текст у Шепелёва, с которым Малахов обычно работал в паре, почему-то «не пошёл». А сроки поджимали:  патриотическая песня нужна была к юбилею.
    Вот уж тут Малахова удивил я. Не более получаса прошло после того как композитор показал мне музыку и «рыбу», то есть словесную абракадабру, задающую ритмический рисунок, а я уже предъявил ему готовый текст ликующей пионерской песни. Даже править не пришлось. Зато пришлось пойти в ресторан, где Сергей взял с меня клятву:  по окончании службы я обещал переехать в Мурманск для жизни и работы.
    Захотелось мне познакомиться и с поэтическим тёзкой. Малахов созвонился с ним, и вскоре мы были у Смирнова в гостях. Помор был всего на пару лет старше меня, и мы без труда разговорили друг друга. Были уже готовы гранки его будущего сборника стихов, и, почитав их, я понял, что грамотные читатели вряд ли нас перепутают – настолько мы разные. В самом же Смирнове – спокойном, добродушном, отзывчивым – уже светился  будущий друг. Он и предложил отправить подборку моих стихов в «толстый» литературно-художественный журнал «Север», выходящий в Петрозаводске. Так, мол, мы ещё до выхода книги заинтересуем многих читателей. Малахов обещал обязательно это сделать. И вдобавок, узнав, что Шатохин рисовал не только отцов- командиров, но, в частности, и меня, заявил, что приедет к нам в Лугу, чтобы сделать хорошую фотокопию. Тогда стихи в журнале пойдут вместе с портретом.
    Нетрудно представить, насколько окрылённым я возвращался на службу. И, если предыдущие два года она владела мной почти полностью, то теперь душа моя всё чаще устремлялась за Полярный Круг. Я даже написал про него стихи, будучи уже почти уверен: Малахов захочет окрылить их музыкой:

                Здесь ты увидишь полярные дни –
                светлое чудо.
                Солнцу зимою сюда не войти,
                летом – не выйти отсюда.

                Здесь устремилась навстречу пути
                белая вьюга.
                Слабый сюда побоится войти,
                сильный – не выйдет из Круга

                Здесь без труда ты сумеешь найти
                верного друга:
                связаны люди, и ночи, и дни
                нитью Полярного Круга

       ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ