Глава 1. Брошенная Невеста

БОГ — ЭТО МИР И ЛЮБОВЬ

Поэма в прозе


(перевод на слух с аудио-книги на испанском языке)


Посвящаю мой перевод этой Чудесной Истории
Светлой Дорогой для меня Памяти
Петра Аркадьевича Столыпина,
который страстно мечтал, чтобы такие
Небольшие Наследственные Семейные Имения — Усадьбы — Ранчо —
процветали бы по всей необъятной территории России —
и чтобы люди — Гордые Образованные Независимые Хозяева их —
жили на своей Собственной Личной Семейной Земле
так же счастливо — как герои этих Трогательных Мексиканских Историй —
в Надежном Мире, в Братских — Сестринских Чувствах — в Любви —
и так растили бы детей своих Патриотами естественным образом —
и столь же искренне берегли бы, охраняли Природу…


Пусть Голубь с мексиканского ранчо
на Славянские Земли летит
с Посланием Мира и Братства,
и Святыни Господней — Любви…



Глава Первая

БРОШЕННАЯ НЕВЕСТА


Она еще была одета невестой... Она сидела на земле напротив церкви, когда жених Ее просто ушел. Не было никакой дискуссии ни прощания — лишь гнетущая тишина вокруг Той, которая оказалась оставлена, покинута в самый горячо ожидавшийся момент Ее жизни.

Была суббота, уже вечерело, и сентябрьский жар проникал повсюду, подобно тяжелому одеялу. Небо было даже слишком ясным безоблачным — той яркой голубизны, от которой болят глаза — если смотреть прямо на небо.

Грунтовая дорога, пролегавшая по границе моего владения, вела к селению Сан-Антонио-да-Барра, расположенному примерно в восьми километрах оттуда. Я лишь изредка ездил туда — не было смысла. Покупал то, что мне было нужно, раз в месяц в городе, все же остальное сеял и выращивал сам.

Я увидел эту сцену, когда проезжал мимо — не подозревая еще, что эта встреча изменит судьбы нас обоих. Прошло вот уже двенадцать лет, как Елена умерла — двенадцать лет, в течение которых я научился жить в тишине, словно прилипающей к коже, когда день ото дня ничего не менялось — в уверенности, что уже ничего доброго не случится. Это уже не была просто грусть — это превратилось в привычку.

Боль превратилась в мою постоянную спутницу, и я смирился с ней. Я ехал на коне не спеша. Трубадур знал эту дорогу с закрытыми глазами. Стук копыт по сухой земле, скрип кожи седла, теплый ветер, несущий запах выжженного пастбища — всё было одинаково — как всегда, всё предсказуемо — пока я не увидел церковь.

Маленькая церквушка Святого Антонио стояла на пустыре — окруженная высокими эвкалиптами и вытоптанным двориком. Белая простая с деревянным крестом наверху и двумя колоколами, звонившими вразнобой. Я проезжал мимо нее трижды в году, и всегда она была пустой и тихой.

Однако, в этот день были люди — было много людей. Старые припаркованные автомобили, спрятанные в тень мотоциклы… Толпившиеся в дверях люди тихо разговаривали между собой… Праздничное убранство, белые и золотые шары, привязанные к дверям церкви… Ленты праздничные на деревьях… 

Свадьба должна была совершаться в этот самый момент…

Подумал, что нужно продолжать мой путь. Это не было моим делом.


И тогда я увидел Ее. Она сидела прямо на земле, прямо напротив церкви. Снаружи — а не внутри, где должны бы находиться все приглашенные.

Она находилась снаружи. Одна-одинешенька. Одетая в убранство невесты. Я потянул поводья. Трубадур остановился, безпокойный, тряся головой. (2:50) Я смотрел на Нее сверху — пытаясь понять — что происходит…

Белые свадебные одеяния были измазаны красной землей… Фата — вся в пятнах земли… Она была разута — туфли валялись в стороне — тоже белые, с сатиновыми шариками… Ее подобранные было волосы растрепались, пряди их мятежно свисали во все стороны, и Она плакала.

Это не было плачем человека, вдруг взгрустнувшего во время свадьбы — взгрустнувшего от избытка эмоций — плачущего и смеющегося одновременно… Это было чем-то иным… Это было отчаяние, это был стыд, это был тот плач, который сгибает, скручивает всё тело, который лишает тебя воздуха — плач, который безутешен…


Люди мало-помалу выходили из церкви — нарядно одетые женщины и мужчины — люди, которые, должно быть, являлись членами семьи, друзьями, знакомыми… Некоторые смотрели на Нее — но никто к Ней не приближался… Некоторые сплетничали между собой — склонившись друг к другу головами, с обвиняющим выражением глаз. Другие отводили свой взгляд в сторону и направлялись к своим машинам — быстро — как кто-то, кому тяжело находиться там…

Я должен был бы проследовать мимо. Я не знал эту женщину, не знал никого там. Это не было моей проблемой. Однако, что-то меня задержало. Возможно, это было одиночество, которое я признал также в Ней. Возможно, это была память о Елене — когда я остался один и не знал — как мне жить дальше… (4:16) Возможно, это была эмпатия, доброта — эта простая вещь, которую человек теряет, когда живет долгое время, замкнувшись в самом себе…


Я спешился с коня, привязал поводья к столбу церковной ограды — и тихонько пошел к Ней… Мои ботинки с шумом отпечатывались на сухой земле…

Она не подняла головы… Она продолжала сидеть на земле, обхватив руками лицо, плечи Ее дрожали… Я остановился на расстоянии около двух метров от Нее, чувствуя горечь, не зная — что сказать…

Снял сомбреро.

- Сеньорита, как Вы — хорошо?

Вопрос идиотский. Было очевидно, что Ей — совсем нехорошо.

Она не ответила — лишь зарыдала еще сильнее — как будто бы мой вопрос лишь еще больше открыл дверцу, которую Она отчаянно пыталась закрыть. (5:04) Я остановился недвижим, держа сомбреро в руках. Некоторые люди, еще находившиеся поблизости, посмотрели на меня с недоверием.

Один тучный мужчина в сером облегающем костюме, вышел к церковной двери и закричал:

- Оставь ее! Пусть она сама всё улаживает! Она сама этого искала! Сама на это напрашивалась! Отойди от нее!..

Я почувствовал в груди вздымающуюся ярость. Я ничего не ответил — лишь смотрел на него — пока он не отвел свой взгляд и не вернулся вглубь церкви.

Я присел на корточки возле Нее, соблюдая дистанцию, и бережно — как мог — тихонько спросил:

- Сеньорита — что случилось?

Она подняла лицо. Глаза Ее были красны, как бы воспалены, все в слезах… Макияж полностью смыло — лишь черные пятна туши для ресниц на щеках… Она посмотрела на меня, как бы не понимая — почему кто-то спрашивал Ее.

- Он… он ушел, - голос Ее был глух, как бы надломлен — почти без звука, - он сказал, что не может жениться на мне…

Она снова опустила голову, и слезы ее вновь потекли со всей силой.

Я остановился там — в молчании — не зная, что сказать.

Через какое-то время Она глубоко вздохнула, вытерла лицо тыльной стороной ладони и продолжила дрожащим голосом:

- За несколько минут до начала церемонии он получил сообщение — какие-то анализы — какие-то старые анализы… Он говорил, что я не могу… что я не могу иметь детей…

Надломленный голос Ее снова не позволил Ей говорить далее. Она крепко закрыла глаза.

- Он даже ничего не спросил. Он не захотел знать — правда ли это? Он просто поверил сообщению и сказал, что не может сделать это, что ему нужна настоящая семья — и ушел.

Тишина стала тяжелой. (6:57) Я слушал шелест листвы в эвкалиптах, приглушенные голоса людей внутри церкви… Кто-то захлопнул дверцу автомобиля…

- Все пришли, - продолжила Она более тихо, - моя семья, его друзья, священник, крестный отец — все… А он просто ушел… Оставил меня одну здесь — перед всеми…

Она открыла глаза и взглянула на меня — безнадежным взором…

- Я не знаю — что делать… Не знаю — куда мне идти… Я не…

Голос Ее осекся. Она закрыла лицо ладонями и снова заплакала. На этот раз это был плач беззвучный — лишь тело Ее сотрясалось…

Я не знал — что сказать, не знал — как утешить Ее… Я не был в этом умелым. Однако, я знал — ЧТО это такое - остаться одному - совершенно одинокому — когда все покидают тебя. Знал — что это такое — чувствовать, будто земля уходит у тебя из-под ног.


Я медленно поднялся и протянул Ей руку:

- Давай-ка — поднимайся оттуда… (7:59)

Она смотрела на мою руку — в сомнениях…

- Эта земля слишком холодна для тебя — чтобы сидеть здесь, - сказал я уже более твердым голосом, - поднимайся!

Она взяла мою руку. Ее рука была ледяной и дрожащей. Помог Ей подняться. Одеяние Ее было тяжелым, грязным, оно волочилось по земле… Она немножко споткнулась, и я поддержал Ее за руку.

- У тебя есть где остаться? - спросил я.

Она покачала головой в знак отрицания и опустила глаза…

- Нет. Я приехала издалека. Приехала, чтобы жить с ним здесь. У меня нет… У меня нет никого здесь.

Я посмотрел вокруг. Церковь уже почти опустела. Остались лишь отдельные любопытные — смотревшие на нас издали, шушукаясь. Никто не приближался, никто не предлагал свою помощь.

Глубоко вздохнул. Я знал, что вмешиваюсь в что-то такое, что не было моим. Знал, что должен был оставить Ее, чтобы Она разрешила всё это сама — но не мог…

- Смотри, - сказал я Ей неуклюже, - у меня есть имение здесь близко — это совсем недалеко. Есть комната для гостей, которую никто не использует. Ты можешь остаться там — только пока… только до тех пор, когда ты решишь — что тебе делать, до тех пор, когда ты немножко отдохнешь…

Она посмотрела на меня недоверчиво — испуганная…

- Я не знаю тебя.

- Конечно, и ты не должна доверять мне — но также ты не должна оставаться здесь, - я показал головой на церковь. - Эти люди не будут тебе помогать, и тебе нужно место для отдыха.

Она замерла в молчании — смотря то на меня, то на моего коня, на пустую дорогу… Я поднял с земли Ее туфельки и отдал их Ей.

- Я предлагаю тебе лишь кров и надежное место — не более того. Ты останешься там на то время, какое тебе будет нужно, и — когда будешь готова — ты уйдешь — без какого-либо обязательства передо мной.

Она взяла свои туфельки, прижала их к груди. Слезы еще текли из Ее глаз — но Она уже не всхлипывала, не рыдала. (10:06)

- Почему? - спросила Она слабым голосом. - Почему ты делаешь это?

Я снова надел сомбреро.

- Потому что я знаю — что такое оставаться одному, когда всё рушится, и избави, Боже, каждого испытать такое — не имея места, где прилечь…

Она глубоко вздохнула, снова вытерла слезы и согласилась — медленно:

- Спасибо…

Довел Ее до Трубадура. Она посмотрела на коня в сомнениях.

- У меня нет машины, - сказал я, — только он, но имение мое — близко — около четырех километров. Ты выдержишь?

Она снова согласилась. Помог Ей подняться на коня, Она устроилась, как смогла — в одеянии свадебном измятом тяжелом… Я сел впереди, взял поводья и направил Трубадура меленным шагом.


Мы выехали оттуда в молчании. Она держалась за мой пояс — с опущенной головой. Я чувствовал, что Она дрожит. Не сказал ничего — лишь правил конем… Стук копыт по земле… Солнце начинало скрываться за горизонтом, окрашивая всё в апельсиновый и пурпурный цвета…

Когда взглянул назад, церквушка была уже далеко — маленькая — белеющая на фоне неба… (11:22) И я знал — хотя и не понимал еще этого полностью — что этот день изменит всё…

В тишине — за оградами - показалось ранчо — словно выплыло навстречу нам — медленно безо всякой спешки — почти скрываясь за желтыми гуайяканами, обрамлявшими вход. Ворота были открыты — я никогда не закрывал их — незачем было…

У меня не бывало гостей, я никого не ожидал — но сейчас у меня за спиной была женщина в одеянии невесты — едущая вместе со мной на коне… Я привез в мой дом Неизвестную — Женщину, которую только что бросили прямо у алтаря — плачущую растерзанную — не имеющую угла - куда идти...

И я — проводивший все мои дни, не имея никого, с кем можно бы было поговорить — разве что с Трубадуром и курицами — сейчас должен был справиться с этим.

О чем я думал? - Однако, уже было поздно возвращаться назад.