БиоГрафоМаниЯ

Не ждал ареста и расстрела,
А пил французское Бордо.
От травмы детской застарелой
Ты в лес бежал из городов.

Поэт, стрелой летевший к славе
Под мокрой тяжестью ресниц,
Ты прутья клетки словом плавил,
Жар-птицей был средь прочих птиц.

Ты был поэтом Петрограда,
Где женщин брал как города.
Горенко взял осадой, правда,
Но и она сказала "да".

Был первым избран после Блока.
Ты был серебряной стрелой.
Цвета меняя, женский локон
Ты в книге нёс на аналой.

Читал стихи соленым брызгам
И севастопольским волнам.
Для жизни собственной ты с риском
Открыл Аддис-Абебу нам.

Поэт в цилиндре и во фраке,
Ты так горел в последний год!
Души своей пылавшей факел
Пронес сквозь годы непогод.

Ты ранним утром ждал Аврору.
Старо предание, старо...
На смену белому террору
Кровавее пришел террор.

Где узники тюремных камер
Стонали глухо по ночам,
А стены, став черновиками,
Несли посланья палачам.

Стихи про Болдинскую осень
И неприятие войны
В твоей последней папиросе
Остались все заключены.

В расстрельный август акмеизма
Вошел апрельский херувим...
Никто виновным не был признан
В его пролившейся крови.

БиоГрафоМаниЯ

Мальчишка гладил пса лохматого,
Мужчина пиво покупал,
Я к скверу имени Ахматовой
Шла, как велела мне тропа.

Вслед за девчонкой босоногою
Брела, а древний Херсонес,
Чьи стены видели тут многое,
Держал, дрожа, небес навес.

Дошла до кромки моря синего,
Возможно, по ее стопам.
«Про Аню ГОренко спроси его»,  —
Шептал мне на ухо рапан.

Она гостила в Севастополе
И тут царевича ждала.
Ее босые ноги топали —
Вели по девичьим делам.

И, оглушенная цикадами,
Услышав мальчика вопрос,
Запечатлела кинокадрами
Историю мускатных роз.

Легенду о морском ей дьяволе
Рассказывали моряки,
Медузы голубые плавали
Друг с другом наперегонки.

А море и не помнит этого,
Вода уносится, как дым.
Ему, как видно, фиолентово,
Какой звезды смывать следы,

Когда и кем в песке посажены
Патроны от французских пуль.
О скалы волны бьют пассажами,
И солнце вялит барабуль...

Изрезан низкий берег бухтами,
И ходят донки по рукам,
Детишки, в мыльницы обутые
Мешают папам-рыбакам.

БиоГрафоМаниЯ

Восьмое июля — день памяти Грина,
Крым в пене морской и в пуху тополином.
От Черного моря до северной Вятки
Кораблик плывет по линейкам тетрадки.
А цвет парусов — обязательно алый.
Который, как в сказке, Ассоль намечтала
Во сне о чудесном своем капитане,
Уставшем от бурь и от долгих скитаний.
Грин создал из сора Ассоль и в награду
За голод и боль подарил Петрограду.
Шампанским обрызгав глазеющих пенным,
Отчалил корабль от серой Каперны...

Мечтают девчонки, и в детской игре
На море глядят, ожидая «Секрет».
И каждая хочет, как в книге Ассоль,
Проснувшись, увидеть на пальце кольцо.

БиоГрафоМаниЯ

23 августа, день рождения Грина.
Так увидеть радостно цвет аквамарина —
Моря в Феодосии! И, летящих клином,
Птиц. Сама от осени в клане журавлином
Улететь в Гринландию, на свиданье с Грином,
Я хочу, но в обществе я живу курином...
От тоски раскушенный апельсин рябины
С горечью познать мне даст смысл свой глубинный.
Я взойду на палубу и печать отрину —
Пусть летит мечта моя к Александру Грину!

БиоГрафоМаниЯ

Когда в унынии мой дух,
И хочется найти отраду,
За вдохновением иду
Я к ботаническому саду.

Где плачу средь плакучих ив
И созерцаю глянец лилий,
И где особенно красив
Пейзаж с извилистостью линий.

От красноухих черепах
И уток, плавающих кругом,
Меня уводит вдаль тропа,
На встречу с дубом — старым другом.

О непогоде в страшных снах
И светлых днях во снах прекрасных
Мне шепчет Крымская сосна
Средь шепота деревьев разных.

Так, наслаждаясь тишиной
Брожу по туевой аллее,
Пока в прогулке затяжной
Уже закат не заалеет.

Мелькнет знакомый Институт
Мне на прощанье стекол бликом —
И мой окончится маршрут
В мечтах о будущем великом.

БиоГрафоМаниЯ

У каждого свои грехи.
Вот я в шаббат пишу стихи.
Стихи не о Прекрасной Даме —
О бедном нашем Мандельштаме.

Какие песни волны пели
Ему с Мариной в Коктебеле?
Как пес, влюбленный Мандельштам
Бродил за музой по пятам,

Но быстро выбрался из плена
Стихов с ребячеством Верлена
И, став талантливей, чем прежде,
Нашел соратника в Надежде.

Когда под киевским каштаном
Стихи слагались Мандельштамом,
Мог думать он, что будет в страхе
Сжигать любимый амфибрахий?

Что солнцем мертвых Старый Крым
Подсветит правила игры,
И ужасом сведет с ума
Его Бутырская тюрьма?

Мне хочется дойти до сути,
Какой поэт отведал жути,
Когда безвестно и жестоко
Растерзан был Владивостоком.

Став мастером в "тяжелом весе",
Пал жертвой сталинских репрессий...
Но жизнь все ставит по местам:
На первом месте — Мандельштам!

БиоГрафоМаниЯ

Чем больше узнаю людей,
Тем больше я люблю деревья...
Такой не видела нигде
Как Вы прекрасной дамы треф я.

О Вас, Марина, говорю,
Веревку связывая в узел.
Костром рябины догорю
У камня Вашего в Тарусе,

Там, где хотела бы лежать
Поэт Цветаева Марина,
Чтоб ввысь свободная душа
Летела в клине журавлином.

Засохла заживо одна
Отцом посаженная ёлка,
Что зеленела у окна, —
Без Вас она жила недолго.

Здесь Вы гуляли молодой,
Я это знаю также точно,
Как то, что временем-водой
Размыло домик Ваш «песочный»,

Где любовались не одним
Закатом, навевавшим дрему,
И просыпались вместе с ним —
С рассветным запахом черемух...

Мне чья-то светлая рука
Сотрет с лица несчастья слезы,
Ока покажет берега,
В поклонах выгнутся березы.

И я увижу: Вы одна
Плывете в деревянной лодке,
Печаль свою испив до дна,
Пройдя нелегкий путь короткий.

Как в сердце нож — глаза в глаза
В меня упрется взгляд Ваш русый,
Я в нем увижу небеса
И купола церквей Тарусы.

Вы бросили к моим ногам
Ваш город — место тихой грусти,
И он, влюбив в свои луга,
Теперь надолго не отпустит.

Все Вашим именем простым
Здесь наполняет, словно светом,
И белой бузины цветы
Напоминают мне об этом.

БиоГрафоМаниЯ

От тела отделившаяся тень
Танцуя заблудилась в темноте,
Уснула в летней роще апельсинов.
Ночь шелковой легла цыганской блузкой
Над речкой и пустыней андалузской.
Завыла на Луну седая псина.

Весь компромат из писем удалил
Больной художник Сальватор Дали,
Возлюбленный поэта Федерико.
Окинул он картину взглядом зорким —
Кубистский свой портрет Гарсии Лорки
И комнату пронзил безумным криком.

В минуту эту в памяти возник
Болот зеленых мыслящий тростник,
Среди шизофренического вздора.
На крик души лишь солнца луч ответил,
Небесный холст разрезав на рассвете,
Уменьшив светом горе Сальвадора.

Теперь молчи, предатель, и терпи
Боль от красот оливковой степи.
Случилось все, возможно, так, как надо:
Прошла гроза, сбежали с неба тучи,
Испанцы славят Лорки слог певучий,
В его убийстве кается Гранада.

В музее пыль сдувают с каждой вещи,
И Вечность пред стихом его трепещет...

БиоГрафоМаниЯ

Жил-был поэт. Один из сотни многих.
Он ел и пил, как и любой из нас.
Погиб поэт. И кланяется в ноги
Ему страна. Моя страна.

Он «наше всё». Он избран был народом,
Историей, во тьме веков сиять.
В Европу Петр — окно, а он — ворота.
Так мыслю я. Не только я.

Нет, он не мертв! Он памятником замер
И время для себя остановил,
И показал своими мне глазами
Диван в крови, в его крови.

Диван — что гроб, где он смежил ресницы
В глубоком сне, в последнем сне.
Он стал ценней Туринской плащаницы
Не только мне.

БиоГрафоМаниЯ

Вопрос остался не решен:
Жить настоящим или мнимым?
О, Русь, кому же хорошо
Холопом быть, не дворянином?

Ты среди равных был иным  —
Большой поэт немого века.
Ты, голос давший крепостным,
Увидел душу человека!

Россия вязла в нищете,
О демократии молчали,
Но появился ты и те,
Кто выразил ее печали.

Еще звучит в моей душе
Твоя страдальческая лира,
Как Герцен мне кричит уже:
Не сотвори себе кумира!

Ты впрягся и надел хомут
Главы журнала «Современник».
Любовь к чужой жене поймут,
И страсть к игре, и жажду денег.

Крамской напишет твой портрет,
Корней Чуковский оправдает
Твои грехи, ведь ты  — поэт,
О ком страна моя рыдает!

БиоГрафоМаниЯ

В своем отечестве пророков не бывает,
А те, кто есть — подвержены порокам,
Ведь каждый, как умеет, заливает
Тоску и боль на сердце одиноком.

У каждого из нас свои высоты,
Но лишь один на всех у нас Высоцкий —
Кумиром ставший мне, а для босоты
Он образ нес особенный — отцовский.

Как органично он сыграл арапа,
Какие песни написал и спел!
Его Жеглова брал в пример Шарапов,
Жаль, что пожить он толком не успел.

Вся наша жизнь игра, театр кукол.
Чужие жизни проживал на сцене
Высоцкий, сам себя загнавший в угол,
Чей дар актерский истинно бесценен!

Уйдут все те, кем можем мы гордиться,
Любимые, родные и друзья,
Ведь если довелось на свет родиться,
То место встречи изменить нельзя!