В сухом остатке

В сухом остатке, всё сводится к цифрам на
чистом бланке,
к телефонным гудкам, раздирающим душный
полдень,
к пониманию горькой, как кофе в
привокзальной банке,
истины: ты кругом виноват и полностью
несвободен.
Этот счёт предъявляют не кредиторы с
тяжёлым взглядом,
а ландшафты, где ты оставил свои подошвы,
и тела, что когда- то дышали с тобою рядом,
а теперь превратились в туманное слово
"прошлое".

Ты заходишь в аптеку, в сберкассу,
в случайный плацкартный улей,
собирая в кулак обрезки чужих валют,
но долги возрастают с каждой секундой,
пулей
пролетающей пулей. Здесь больше уже не
шьют
платьев по твоему размеру. Земная твердь
требует платы за воздух, за право смотреть на
воду,
за способность ещё отличать темноту от
тверди
и за эту дурную, приблудную твою свободу.

Как вернуть этот долг городам, что тебя
взрастили,
если мост через Сену или, допустим, Шпрее -
это только отрезок между "нас не простили"
и "мы сами себя забываем ещё быстрее"?
Что ты скажешь теням, чьи профили стёрты
напрочь
на обоях в той комнате, где штукатурка
сохнет?
Эту бездну нельзя перекрыть, заштопать,
заставить на ночь
замолчать, даже если весь мир окончательно
глохнет.

Мы берём взаймы у зимы её белый саван,
у деревьев - их голый, упрямый,
предсмертный стыд.
Человек - это просто сосуд, который наглухо
запаян
и пущен по воле волн. И пускай старик Эвклид
утверждает, что параллели сойдутся в
финальной точке,-
не сойдутся. Разрыв колоссален. И, глядя в
окно на крыши,
ты поймёшь, что твои разбитые наспех
строчки -
это мелкая сдача, которую бог не расслышит.

Невозможно отдать родителю каплю
сыновней ласки,
если адрес его - чертополох и глина.
Остаётся лишь умножать эти блёклые краски,
наблюдая, как мимо окон летит паутина.
Земля - предвзятый заимодавец. Ей мало
злата,
ей подай твоё сердце, разорванное на цитаты,
твою память, где каждая вещь и любая дата
начинают дрожать от предчувствия скорой
расплаты.

И когда ты стоишь у витрины в чужой столице,
ощущая в кармане присутствие мелкой меди,
ты изнанкой сознания видишь всё те же лица,
что остались сидеть на веранде у старых
леди.
Этот долг не выплатить. Сколько бы ни
наплакал
в темноту аонид, сколько б слов ни нанизал на
нитку,
ты останешься тем, кто зажёг этот тусклый
факел
и не смог оплатить даже саму попытку.

Жизнь даётся в займы без подписей и
гарантий,
как пальто с чужого плеча в привокзальной
секции.
И пускай ты великий географ, поэт, альтруист,
романтик -
ты не выкупишь этой безумной своей
проекции.
Мы уходим в дефолт, оставляя долги
пространству,
завещая кустам бересклета свои долги и пени,
присягая на верность унылому постоянству
и вживаясь затылком в холодный гранит
ступеней.

Так пускай этот счёт остаётся открытым. В
Лете
всё равно не принимают чеки и векселя.
Мы остаёмся самыми бедными на планете,
потому что под нами слишком долга земля.
И, предчувствуя реку, чья сырость уже близка,
ты вдыхаешь табак, никого ни о чём не прося,
понимая, что эта последняя, в общем, строка -
всё, что ты умудрился вернуть. И, пожалуй,
вся.