ДекамеронЪ. День третий. Новелла десятая
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)
(Продолжение)
ДЕНЬ ТРЕТИЙ.
НОВЕЛЛА ДЕСЯТАЯ
Краткое содержание новеллы:
Алибек становится пустынницей; монах Рустико научает ее, как загонять дьявола в ад; вернувшись оттуда, она становится женой Нербала.
Примечания:
*Ныне город Гафса (во времена античности — Капса) в Тунисе. Оазис Капса был одним из последних пристанищ для остатков христианского романоязычного населения после начала арабских завоеваний.
*Барберия — историческая область в Африке, простиравшаяся от Средиземного моря до Сахары и включавшая территории современных Марокко, Алжира, Туниса и Триполитании; населяют её, в том числе, племена берберов, живущих в пещерах.
*Фиваида — старинное название области в Верхнем Египте. Это название фигурирует в легендах о первых христианских отшельниках.
*Веста — в римской мифологии богиня домашнего очага и целомудрия; её жрицы (весталки) хранили священный огонь и давали обет безбрачия. В поэтическом контексте имя отсылает к темам служения, чистоты и внутреннего долга.
*«Иуда» (с маленькой буквы) — здесь не имя, а нарицательный образ обманщика, ложного наставника; ироничная оговорка монаха.
*Чресла — это устаревшее, книжное слово (только множественное число), которое обозначает поясницу и бёдра, область вокруг таза.
*Braccio (браччо) — итальянская мера длины (ок. 50–62 см). Здесь использована как формула гиперболы в духе средневековых преувеличений: «в нём два braccio мощи» значит «необъятная сила», а не буквальный размер.
Дослушал Дионео новеллу королевы,
Знать одного его остался эпизод.
Не став приказа ждать главенствующей девы,
С улыбки Неифилы, пустился в монолог:
— Прелестнейшие дамы, едва ли вы слыхали,
Как чёрта загоняют в кромешный сущий ад.
Поэтому, держась предмета, что мы взяли,
Я расскажу сюжет, кой выбрал наугад.
Спасёте, может быть, вы души и познаете,
Что ветреный Амур живёт и во дворцах,
И средь густых лесов, в пещерах обитает,
И мерит свои силы в таинственных горах.
И можно усмотреть, что всё уж в его власти,
Подвержено его всевидящим очам.
Однако, перейду к существенной той части,
В которой передам детали оной вам.
Итак, начну с того, что в чудном граде Капсе,*
В Барберии, в песках, жил важный человек.*
Был сказочно богат, с кинжалом и при сабле,
Растил один детей – жены у бая нет.
В числе других детей была у него дочка,
Красива и мила – ту звали Алибек.
Христианкой не была, но слышала от прочих,
Как веру хвалят те, служа Христу свой век.
Так, мыслью занялась: как услужить ей Богу?
И одному из них та задала вопрос.
Тот деве отвечал, что те лишь это могут,
Кто бросив все дела, покинул место грёз.
Служить угодно там, где много испытаний,
Где горы и пески, отсутствует вода.
В пустыню Фиваиды, путём глухих скитаний*
Ей удалиться след, где место для труда.
Простушке той ещё четырнадцати нету,
Не разум её вёл, а детский альтруизм.
Семейству не сказав, пустилась та по свету,
Направилась в пустынь, являя оптимизм.
Покуда не прошла бравада и охота,
Достигла тех пустынь Фиваиды она.
Жилище увидав, направилась к порогу,
Навстречу ей святой, на нём лишь сутана.
Немало удивлён монах был дивной Весте*
Увидев её здесь, он вежливо спросил:
Чего же ищет та в таком пустынном месте?
И молодость её двояко оценил.
Та отвечала, что, идёт искать святого,
Наставил чтоб её и службе научил.
Тот, видя, что юна и склада неземного,
Боялся, дьявол, чтоб его не соблазнил.
Оставить у себя не мог он чужеземку,
Однако похвалил за мысли и слова.
И, дав поесть корней, побегов и ячменки,
Водою напоив, сказал с волненьем: «Да!
Послушай, дочь моя, недалеко отсюда
Живёт святейший муж поопытней меня.
Наставит тебя он получше, чем иуда,*
Ступай к нему скорей, едва терплю уж я!»
Так, вывел ту аскет на нужную дорогу,
Тем сбросив с своих плеч соблазна тяжкий груз.
Отшельник понимал и чувствовал тревогу
За глупое дитя, попавшее в конфуз.
Дойдя та до скопца, к которому послали,
Имела от него такой же отворот.
Пошла она вперёд в барханистые дали,
До кельи добралась, ища в ней свой оплот.
Отшельник молодой по имени Рустико,
Отдав себя Творцу, в той келье обитал,
Простая Алибек спросила его тихо
О том же, что и всех – и тот не отослал.
Чтоб испытать себя, проверить свою стойкость,
Оставил у себя паломницу в скиту.
Из пальмовых ветвей устроил ей он бойко
Удобную постель, у Бога на виду.
Хотел, чтоб та на ней с дороги отдохнула,
Но как ту застелил, то тяжесть испытал.
В паху его глухом, как будто что пихнуло,
То искус навалил, и дух под ним сдавал.
И тут же он познал, что сильно обманулся
В той крепости своей, какою дорожил.
И тыл свой показав, невольно облизнулся,
И пал, не начав бой, святыни отложив.
Оставил в стороне все помыслы святые,
Молитвы и свой пост, стеганья и обряд.
И помнил лишь одно: той локоны витые,
Младую красоту, чьи зубки ровны, в ряд.
И стал он размышлять, как с ней ему держаться,
Чтоб мыслей ей своих животных не раскрыть.
И чтоб та не смогла заране догадаться,
Что хочет от неё он ласки получить.
Довольно испытав вопросами прямыми,
Он понял, что она не ведала мужчин.
И что, как хороша та чреслами своими,*
Так ровно и бедна умишком тем своим.
Она была проста, наивна – как казалась,
Поэтому решил под видом божьих дел,
Склонить её к своим желаниям сначала,
А уж потом решить, какой отвесть удел.
В пространной речи он сначала показал ей,
Насколько дьявол тот враждебен их Творцу.
Затем дал ей понять, что нет поста полезней,
Как чёрта в ад загнать по Божьему суду.
Спросила та его: «А как же это сделать?»
Рустико отвечал: «Узнаешь вскоре всё.
Что стану делать я, и ты за мной так делай»,
И скинув всё с себя, остался наголо.
Та, следуя за ним, сняла свои одежды,
Представ совсем нагой, в чём мама родила.
Встал на колени он пред ней, тая надежды,
Как будто бы воззрел иконы – образа.
А ей велел он встать крестом, как на погосте,
При виде всех красот вождел ещё сильней.
Восстала плоть его, прибавив браччо в росте,*
Увидев его мощь, занятно стало ей.
И в изумленье та растерянно сказала:
«Рустико, что за вещь я вижу у тебя,
Которая торчит наружу и немало,
И смотрит, как змея, нет оной у меня?»
«А это, дочь моя, и есть тот самый дьявол,
О коем говорил, — сказал Рустико ей;
Но видишь ли? Теперь, совсем уж обуял он,
И мучает меня – не вынесть боли сей».
Сказала Алибек: «По милости Господней
Нет дьявола во мне, хвала Ему за то.
Мне лучше, чем тебе, ты словно в преисподней,
Хочу тебе помочь, а как, мне всё одно».
Рустико ей в ответ: «Ты правду, дочь, глаголешь,
Но у тебя есть вещь, кой нету у меня».
«О чём ты говоришь и что в виду имеешь? —
Спросила Алибек, — чего нет у тебя?»
И пальцем указав, ответил ей Рустико:
«А у тебя есть ад, находится вон там;
Я знаю, дочь моя, Господь тебя безлико,
Чтоб душу уберечь, спасеньем мне послал.
Ведь если дьявол так душить меня продолжит,
И ты захочешь вдруг смягчиться надо мной,
Допустишь тем, чтоб я загнал его, как должно,
Со свистом снова в ад, кромешный, влажный твой.
Доставишь этим мне большое утешенье,
А Богу благодать, услугу и покой.
Конечно, если ты пришла сюда с той целью,
Чтоб Господу служить и жертвовать собой».
И девушка, жалев, достойно отвечала:
«Коль ад тот у меня, конечно, отче мой,
Пусть катится туда, гони его в начало,
Туда, откуда он явился за тобой».
Тогда Рустико ей сказал одушевлённо:
«Благословенна ты, да будешь, дочь моя!
Загоним же пойдём туда его укромно,
В покое чтоб потом оставил он меня».
Сказав так, он повёл красотку на постели,
И показал ей, как удобно надо быть,
Чтоб проклятого Им легко, без канители,
Спросив у Бога сил, надолго заточить.
Доселе Алибек, в свой ад не загоняла
Ни разу никого – почувствовала страх.
А так как в первый раз, то рези ощущала,
Неясный дискомфорт с давлением на пах.
Поэтому она обмолвилась с Рустико:
«То правда, отец мой, поганая та вещь,
Должно быть дьявол тот: толкается так дико,
Что аду чинит боль – враг Божий, так и есть».
«Так будет не всегда» — ответил ей Рустико».
И дабы доказать, с постели не сходя,
Они ещё раз шесть загнали паразита
Туда его вдвоём, до огненного дна.
Так выбили ему на этот раз гордыню,
Что больше ни о чём бес думать не хотел.
И голову склонил, и сморщился, как дыня,
До жалкого стручка, что высох и замлел.
Впоследствии, когда всё чаще возвращалась,
Готова уж была сбивать её ему.
И скоро вышло так, что та игра ей стала
И нравиться уже, и нормой быть всему.
Однажды Алибек поведала Рустико:
«Отец мой, я вняла, что люди говорят,
О службе во Христе, и слухи распустили,
Что сладкая, мол, вещь – проделывать обряд.
И в самом деле, я ничто так не любила,
Как дьявола ловить и в ад свой загонять.
И всякого скотом легко бы окрестила,
Кто увлечён иным, чем Бога почитать».
К Рустико часто та ходила со словами:
«Отец мой, я пришла, чтоб Господу служить.
Мне тунеядство – яд, давайте лучше с вами
Загоним беса в ад, чтоб он не смел душить».
И, совершая то, она же говорила:
«Рустико, почему бежит из ада бес,
В то время, как мой ад впускает столь ревниво,
И держит у себя, сжимая его весь?»
Когда так Алибек Рустико приглашала,
Столь часто поощрив к служению его,
То сокола того заметно ощипала,
Оставив один хвост, без перьев и всего.
Поэтому он стал из раза в раз ей вторить,
Что дьявола вгонять в ад следует тогда,
Когда гордыней тот главу свою встопорщит;
«А мы припёрли так, что хочет он щита.
Уж Бога молит он, прося его защиты,
В покое чтоб его оставили уж мы».
На время девы той претензии отшиты,
Умолкла чуть она, уняв свои мечты.
Увидев, что монах не просит её боле,
Чтоб дьявола загнать в глубокий, жаркий ад,
Сказала та ему: «Рустико, дьявол волен,
Хотя наказан он, но вправе на обряд.
А мой ад жив - здоров и просит продолженья,
Покоя не даёт ни ночью мне, ни днём.
Заставь же своего, во имя утешенья,
Ты дьявола восстать – мне в службе нужен он.
И бешенство утешь взбесившегося ада,
Кипящего во мне, как вспыхнувший вулкан.
Как адом я моим могла помочь когда-то
Гордыни с твоего сбить дьявола накал».
Рустико, кой едал лишь корни да побеги,
Не мог уж отвечать по ставкам тем её.
Чтоб жажду той унять, нужны уж обереги,
Не только от неё – от ада самого.
Утешить её ад аскет старался метко,
И ловкость прилагал, чтоб ей казалось всласть.
Но дьявола загнать им удавалось редко,
Сравнимо – бросить боб во львиную ту пасть.
И вследствие чего, девице уж казалось,
Что не настолько та служенью отдана,
Как то хотелось ей, поэтому роптала,
Готова уж услужить хоть дьяволу она.
Меж дьяволом его, кто сделался ленивым,
И адом тем её, пылающем в огне,
Шла распря – кто кого, в сражении их мнимом,
В котором победить не смогут уж оне.
Случилось, что пожар, возникший в Капсе скоро,
Прервал их затяжной таинственный обет.
Сгорел семейный дом, людей погибла свора,
Наследницей всего вдруг стала Алибек.
Жил юноша один, Нербалом его звали,
Богатство расточил, оставшись без штанов.
Услышав, что жива и даже не в печали,
Отправился искать соседку средь песков.
Найдя её, привёз обратно в свою Капсу,
Успела та вступить в наследство там своё.
Не сделай это в срок – имущество всё сразу
Коммуне отошло б, бесхозно, коли то.
Рустико же был рад отъезду юной девы,
Как камень сбросил с плеч – навязчивый балласт.
В душе ещё скучал по девственному телу,
Но в сердце понимал: их связь добра не даст.
И вскоре Алибек с Нербалом поженились,
И стали сообща хозяйством управлять.
А люди, встретив их, шептались и дивились:
Где пропадала та, пытались всё узнать.
Когда спросили ту: что делала в пустыне?
Та отвечала им, что заповедь блюла.
Просили уточнить: держала пост, блудила?
В ад дьявола гнала, ответила им та.
В ад дьявола загнать, а чем, её спросили.
Та показала им наглядно, что и как.
Те пятились назад, смеялись и грустили,
Сказали: «Алибек, здесь все говеют так?!»
Шутили тогда все, от центра до задворок,
Судачили о том и лгали невпопад,
Тот казус с ней свели к народной поговорке:
«Хошь, Богу угодить – гони всех бесов ад!»
И эта поговорка пришла к нам из-за моря,
И держится теперь, давая нам совет:
«О, дамы, знайте вы, кто хочет славить Бога:
Гоните беса в ад, а дурака – в завет!»
Новелла Дионео мгновенно возбудила
Почтенных юных дам на слёзы и на смех.
Потешна его речь и тонка нить посыла,
Невольно взволновали присутствующих всех.
Когда он завершил, монархиня со страстью
В последний властный час сняла с себя венок,
Игриво возложив его на Филострато,
Которому пора возглавить теремок.
Сказала так ему: — Посмотрим в деле брата,
Сумеет ль лучше волк вести с собой овец,
Чем те вели волков? Ответил Филострато:
— Пойдёте коль за мной, то будет вам венец.
И волки поведут овец туда не хуже,
Куда Рустико вёл простушку Алибек,
Когда загнал ей в ад он дьявола поглубже,
Научат волки, знать, такому и овец.
Не называйте нас поэтому волками,
И вы не овцы ведь, а дамы, что ни есть.
И тем не менее я сегодня правлю вами,
Так следуйте за мной согласно ваших мест.
На это Неифила сказала ему лично:
— Послушай-ка синьор, тебе ли поучать?
Сначала научись вести себя прилично,
И разуму учись, как случай научал…
Мазетто у монахинь такому научился,
И снова приобрёл дар речи лишь тогда,
Когда, имея ум, телесно погрузился
Он в каждую из дев, влюбив овцу в себя.
Познав, что милых дам ему не переспорить,
Не менее серпов у них, чем его стрел,
Отбросив шутки все, стал ими верховодить,
И с одобрения их он в этом преуспел.
Велел позвать к себе завхоза сенешаля
И пожелал узнать, как обстоят дела.
Распорядился всем, что общество желало
На время того дня, как будет у руля.
И к дамам обратил свой взор неумолимый…
— Возвышенные дамы, — любезно заявил:
— К несчастью моему, для вас я – нелюдимый,
К добру ли то иль злу, всегда доступным был.
С тех пор, как отличать, и этому учился,
Я стал добро от зла, подвержен был всегда
Какой-нибудь из вас – Амуру, и дивился
Небесной красотой, колдующей меня.
Ничто не помогло, ни кротость, ни старанье,
Что отвечало бы обычаям его,
Любить меня вам так, как ждёт моё желанье,
Отвержен вами был до времени сего.
Поэтому хочу, чтоб завтра рассуждали
Вы ни о ком другом, а только лишь о тех,
Кого хотел Амур, но дамы отвергали –
Несчастных женихов, скучавших без утех.
Поднялся, так сказав, и людям дал свободу,
До ужина поры вассалов отпустил.
Но сад был так красив, а время – шкодить в пору,
Что покидать его никто и не спешил.
Напротив, всюду тень, лучи уж не мешали
Преследовать зверей, которых там полно.
Те прыгали, резвясь, и мимо рук скакали,
Мешали им весь день, ведь зверю всё одно.
Теперь пришла пора на ланях отыграться,
И в рассыпную те помчались их ловить.
Олени, видя то, вдруг начали лягаться,
Известно, неохота, в ручищах чьих-то быть.
Фьяммета с Дионео о мессере Гвильельмо
И даме дель Верджьу запели в унисон.
Панфило с Филоменой играли переменно,
То в шашки в поцелуй, то в шахматы на сон.
Пока кто гнал одних, а кто чинил другое,
Летело время в ночь, уж ужинать пора.
Накрыли на столы и подали жаркое,
Гусей, фазанов, щук и разного вина.
Поужинав сполна, предались все веселью,
И чтоб не изменять порядок перед сном,
Король велел ходить народу каруселью,
А Лауретте петь и танцевать, притом.
Она сказала так: — Мой господин, не знаю
Я песен не своих, а из моих всех, нет
На памяти такой, в которой я летаю,
И если вы не прочь, спою стихом сонет.
На что король сказал: — Твоя строка не может
Заране быть иной, как только золотой.
А голос чудный твой давно меня тревожит,
Поэтому, мадам, какая есть, ту спой.
И нежным голоском запела Лауреатта,
Печальный лад тонов скрывал младую страсть.
Минорных звуков грусть, тоскливая палитра,
Тревожила друзей, поющих с нею всласть.
— Ни у одной такой, страдающей всечасно,
Нет поводов скорбеть, таких, как у меня,
Влюблённой и – увы! – вздыхающей напрасно!
По воле ли Творца несчастна ныне я.
Тот сотворил меня себе на утешенье —
Кто движет небеса и всякою звездой,
Чтоб высшим всем умам дать на земле знаменье
Прекрасною своей и милою рукой.
Зрит Господа лице в Его святом селенье,
Мои красоты все, он вечно пред собой,
Но различит ли он? – в плачевном ослепленье,
Меня не оценил — и я была другой.
Презренье даже я к себе читала ясно.
Был некто, увлечён – девчонкой я была,
Любивший горячо. Он мысли те напрасно
Мне нежно раскрывал; от глаз моих огня.
Весь загорался он; не знал милей занятья,
Как любоваться мной, и все минуты дня,
Густые облака дарил мне без изъятья,
Ждала его поднять к себе на небеса.
Его уж нет со мной, и мучусь я ужасно!..
Представился потом мне юноша другой.
Он в самомненье весь и горд собой, и властен,
И прославлял себя, страдающий душой.
Фальшивой добротой давно он держит пленной
Несчастную меня, ревнивец этот злой.
Неправо думал он, что окружен изменой…
И, ах, страдаю я в тоске незримой той.
Во благо или нет, — лишь одному подвластна.
Я жалкий жребий свой кляну с тех пор, когда
Решил он, чтобы я надела сладострастно
Девичье платье то, и отвечала: да!
В наряде скромном том так весело мне было,
Так шел он мне к лицу… А в этом я года
Мучительно влачу, и даже затемнила
Безвинно честь мою, возможно навсегда.
О, лучше б умерла, чем пир тот грустный, брачный,
Окончившийся так несчастно и смешно!
Как милый, в первый раз блаженствие мне давший,
Сполна недолюбив, оставил всё одно.
Ты, ныне перед Тем стоящим на вершине,
Кем мы сотворены, — о, сжалься надо мной,
Друг незабвенный мой, — соделай, чтобы ныне,
Как жёг меня в те дни, так я была с тобой.
Чтоб вновь горела я, — и в небесах мольбою
Мне испроси скорей на землю мой возврат
К тебе, в тот край, где всё так чисто и с тобою!..
Где снова возлюблю душой я сто крат!
Закончилась так песнь, замеченная всеми,
Но понятая та по-разному была.
И были среди них, кто по-милански зрели:
Свет-девы лучше, мол, – хорошая свинья.
Другие, разглядев возвышенные ноты,
Предали песни той возвышенный полёт.
И стали развивать события той оды,
О коих вслух сказать устав им не даёт.
И после песни той, король распорядился
Зажечь везде огонь гирляндами свечей.
Велел и дальше петь, и двор весь подчинился,
И пели на лугу средь миртовых ветвей.
Играли до тех пор, пока не стали звёзды,
Горевшие в ночи, в туманность заходить.
Король всем пожелал тогда спокойной ночи,
В покои спать свои все стали заходить.
(Продолжение следует)
Свидетельство о публикации №126103004572