Стихи, не вошедшие в книги

ЮРИЙ ШИЛОВ

СТИХИ, НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГИ

Состояние подборки на 4.11.2026


***

Напишут наши имена
в тупых и чопорных журналах,
и мы, найдя себя в анналах,
наверно, скажем: "Вот те на!"

И будем долго веселиться,
и, как Шекспир, трясти копьем,
и город выжжем весь, и лица
случайным встречным разобьем.

Когда же кончатся забавы,
опять завалимся в шалман
искать утерянный обман
любви, надежды, тихой славы.


НОЯБРЬ ЗА МОИМ ОКНОМ

Ночью я слушал, как закипает сад,
а утром увидел в окно,
что ветер выварил его до костей.
Светло и тихо вокруг, как в реанимации
после чудесного исцеления:
между старых стволов и закопченных труб
время летит на солнечных крыльях,
и дети в внизу смеются так,
будто на сто лет вперед
во всем раскаялись.


***

Всему дана своя печаль:
Неве и сумеркам над ней,
и фонарям, в ее грааль
бросающим щепоть огней.

И мне своя печаль дана,
с которой жить и умирать,
но в этом городе она
легка, почти как благодать.


***

Когда я худшим из людей
в подметки не гожусь нисколько,
когда мой дом не ждет гостей -
мне плакать хочется и только.
И так печаль моя светла,
что больше ничего не надо
для счастья, лишь бы привела
под сень Михайловского сада,
где я бродил бы тут и там,
беспечно предаваясь лени,
смотрел на строгие колени
разлитых в атмосфере дам
и вдруг внезапные сто грамм
занюхал веточкой сирени.


***

На витринах переливы,
толп, гуляющих, азарт,
фейерверки, вспышки, взрывы,
и внезапно, как инфаркт
засмеется, пролетая,
малолетка на доске,
белокожая, тугая
с алой розой в рюкзаке.


***

Проходит день сквозь сонные глаголы:
читать, валяться, кутаться, мечтать,
курить неторопливо и опять
читать поэтов петербургской школы.

Темнеет, за стеклом назойливая галка
кричит на ветке, мчатся облака,
и утешает каждая строка -
напрасны выгоды, а жизнь так коротка,
что промотать её совсем не жалко.


***

Хотелось бы сейчас прозрачной эту ночь
изобразить в стихах, хотелось бы точь-в-точь
перевести в слова весь вязкий темный бред
неясных шорохов, который разогрет
дыханьем нашим был, чтоб утром, на заре,
застыло время в них, как мошка в янтаре.

Но, зная свойства слов и времени, легко
предугадать, что им в игольное ушко
нечаянного "о!" не проскочить и не
совпасть с движеньем тел на смятой простыне:
напрасен этот труд. И остается лишь
хранить твое тепло, пока ты сладко спишь.


ЭЛЕГИЯ

… и пускай строка, как лодка, в конец страницы
устремляет бег, взлетая на волны иктов,
и несет туда, где пенье моей цевницы
в сладкозвучный шум вольется других реликтов -
македонских труб, цимбал ассирийских, удов
аравийских, лир аттических, - тихо вторя
их судьбе простой. Без спешки и пересудов
я построю храм чудесный вблизи от моря
и забуду всех! Нанизывать фразы-рыбки
буду, как Назон, на тоненький прутик метра,
и не важно, что окажутся слишком зыбки
на второй стопе цезура (почти что ветра
листопадный гул) и эта усмешка ямба
(за анапест вдруг мгновенно который скрыться
норовит хитрец), ведь умер читатель - амба!-
и теперь поэт, что бойкий швейцар из "Ритца",
должен быть одет по вкусу буржуйской своры.
Нет уж, дудки вам! В просторной своей хламиде
буду я один взбираться всегда на хоры
под хмельком, а то и вовсе в нетрезвом виде,
и когда-нибудь мой синтаксис в лабиринты
заведет меня такие, где - век до точки,
и тогда, листок помяв, я еще полпинты
накачу и в лес пойду собирать цветочки…


***

Проснешься утром, а рассудок весь иссяк,
слова забыты, живы только вещи…
Они, наверное, как жрицы станут вещи,
когда ты в ужасе скитаясь между них,
как будто бы на торжище босяк,
поймешь – они равны, как равен в мире всяк
тому, кто стих.


***

Привратник страшный возле темных врат –
мой кот.
Он глазом не моргнет,
соврамши вам, что вы спустились в ад.
И правда, здесь бутылки выстроились в ряд,
и зелье льется по стаканам,
и дух тяжел,
но всякому, кто в гости к нам зашел
мы тотчас же накроем стол
с чудовищным котом Мурлакотаном
и превратим сей ад - ты так и знай! –
в кромешный рай.


***

Из незаметных перемен, почти что пустяков,
соткется сеть и смерть возьмет улов,
а жизнь взлетит под небо невеличкой,
не пойманною ни в какую сеть,
и будет снова петь,
благословляя каждый божий час,
как будто бы привычкой
не стало для нее в бессчетный раз
порхание над прахом,
как будто не тесна вселенной клеть,
как будто воздух не пропитан страхом.


ДЕМОН

Я шлюшка демона хотя мне 9 лет
тому назад поставили диагноз паранойя
и я могу преувеличивать тот вред,
который причиняет конопляный бред,
где вечерами я стелю белье льняное
тому, кто Врубелем был до меня раздет.

Невинной девочкой я буду для него.
Горя в раю подпольной детской страсти,
я дам в свое нагое естество
вдуть ад ему, как Мунком в Ар Нуво
был воткнут "Крик", расторгнувший на части
безудержного солнца вещество.

Мой бонг дымит и скоро я опять,
с себя все скинув до последней нитки,
к безумью своему нырну в кровать,
шепну ему покорно: "Исполать..."
поставлю нам "Жизнь с идиотом" Шнитке,
и демон будет похоть утолять.


САТАНИНСКИЕ МОЛИТВЫ

1

Пошли мне мальчика четырнадцати лет,
царица Сатана, -
чертенка.
Я знаю, в легионе есть один корнет -
Луна
не видела прекраснее подонка
со времени рождения израильских колен:
лик ботичеллевский и огроменный член!

2

Мать наслаждений,
больше наркоты!
Пусть зря не вянут адские цветы -
чтоб не сбежал мой похотливый гений,
шли ежедневно нам
экстракты из чарующих растений,
я должен привязать его к рукам!

3

О Рим вскормившая собой богиня-сука,
ты знаешь, как никто,
что главный враг наш скука -
устрой же нам с мальчонкой шапито
из ленты новостей:
добавь смертей!
Пусть войны, эпидемии и бури
сметают страны, будто бы в кино,
чтоб нам с любимым, обкурившись дури,
читать газеты было бы смешно!


ЛАЗУРНЫЙ ЛЮЦИФЕР

Как бог распятый брызжет малафьей
себе на ляжки,
я, глядя на тебя, теку слюной
по неваляшке!

Мой милый принц Лазурный Люцифер,
подросток Люций,
владыка сладких снов и кавалер
моих поллюций!

Будь я всевышним, я б тебе простил
надменность взгляда,
ведь мне известен нашей страсти пыл,
моя отрада!


ЦВЕТЫ

1

Ах, сколько вас, но белый лишь один.
Откуда взялся в венчике из пуха
на этой клумбе странный господин,
совсем седой, как будто бы старуха?

Вокруг все солнечно, и только он луна,
его сорву и помещу в петлицу,
чтоб был он ближе к сердцу пацана.

Пусть он покинет жаркую светлицу
весенней клумбы - все равно ж хана...
Пусть западет мне в душу, как в гробницу!

2

Для зимней вазы - россыпи мимоз,
пугливых, словно канарейки в клетке,
и ломких, будто остеохондроз
(еще бесстыжих, что твои нимфетки).

На зимней кухне, на простом столе
пусть душу мне согреет их ватага
и увядает медленно в тепле.

Так радостна подчас цветов отвага -
погибнуть для тебя, как шевалье
в надежде, что бессмертны честь и шпага!

3

Букет из маков! Сердобольный мак,
пожухшие коробочки на ветках,
ты выдохся, ты вымерз, ты иссяк,
и слаще стал, чем клюквины в конфетках.

И если б кто хотел бессмертным стать,
то лучше и совета здесь не надо -
умей себя блаженством напитать!

Оно мое теперь, моя отрада,
и ты цветешь, и ты цветешь опять
в моей душе, на главной клумбе ада.


***

Что наплачется,
то напишется -
незадачница,
чернокнижница,
шелестит душа
в танце юбками,
для подкидыша
неуступкая.

Слезы радости,
смех отчаянья,
будто святость и
всепрощание,-
строчки катятся
спелой вишнею
и сумятица
у всевышнего.


***

Я живу в заколоченном мире
без просвета и без промежутка,
так пчела в привокзальном сортире
умирает нелепо и жутко.

Но живу я, ползу я на брюхе
и считаю до смерти аршины,
а вокруг только зрелые мухи,
только вонь и силки паутины.


ПОП-НОКТЮРН

Она меня сломала,
сломала, сломала,
но этого ей мало,
ей мало, ей мало -
приходит по ночам.

Обняв ее вплотную,
вплотную, вплотную,
всю ночь ее целую,
целую, целую,
зачем - не знаю сам.

Она мне, как наркотик,
наркотик, наркотик -
о маленький животик,
животик, животик
я трусь, и сладко нам.

А утром вновь жалею,
жалею, жалею,
что ночь провел я с нею,
я с нею, я с нею
и верил чудесам.


ГРЕТА ТУНБЕРГ

Давай сыграем в Грету Тунберг,
ты будешь комсомолкой зла,
я надавлю тебя на тумблер
и ты взовьешься, как юла.

Тебе уже есть 18,
ты целка, выглядишь на пять,
мы будем сексом заниматься -
не вздумай от меня слинять!

Пока же жми вожатой в маршах
за общемировой лесхоз...
Я жду тебя на Патриарших
сегодня вечером. Адьос!


СОНЕТ К ПЫЛИНКЕ ЗА ШКАФОМ

О не отчаивайся - нет!
Все кончено - о да!
И ты, покинув божий свет,
пропала навсегда.

А здесь, как прежде много лет,
все та же череда -
закат, сменяющий рассвет,
и лужа - корку льда.

Пока летела ты в мой дом
от тополя того
ты все узнала и во всем
познала волшебство.

Но если вдруг случится новь,
жди весточки, моя любовь!


ЭПИТАФИЯ НА СМЕРТЬ ОКРЕСТНОГО БОМЖА

Как будто клен спилили возле дома
и срыли пень, и замели листвой
и стала эта местность незнакома -
он умер ночью, тихий домовой.

Он здесь у поворота на скамейке
зимой и летом целый день сидел
и, как хрящи дворовому котейке,
давали все ему на опохмел.

Я вышел утром в адовой трясучке
на пятый день запоя взять бухла
и втайне знал, что до какой бы ручки
я ни дошел – его трудней дела.

«Перед тобой забрала труповозка», -
кивнул соседский дед на пустоту
и, даже не дождавшись отголоска,
ушел на ежедневную версту.

О, эта ночь! Схлестнулись дождь со снегом
и листья поднимало выше крыш,
и я не мог забыться век за веком,
а сердце билось в ребрах, будто стриж.

И в этой пляске всех чертей Вселенной
явился вдруг до жути долгий крик -
восторг с эпилептическою пеной,
отчаянья хохочущий мясник!

Он проникал под кожу, как мурашки,
чудовищный, безумный «ЫЫЫ-ЭЭЭ-ОХ».
Я распахнул окно многоэтажки
и боль свою обрушил: «Штоб ты сдох!»

Ах, если б знать, что это бомж подъездный,
а не залетный праздный господин,
вдруг оказался на краю у бездны...
Теперь один. Теперь совсем один.


СКРЕПА

Язык иссяк,
осталось лишь мычанье
телят, ведомых на закланье,
лишь «бульк» и «шмяк»
об лёд, -
как жизнь, он прожит,
к борьбе не призовет,
сердец не расстревожит.
Утешит ли? Во снах
я вижу скорбный дом,
в его стенах,
раскачиваясь в трансе неживом,
сомнамбулы твердят,
как по приказу,
одну и ту же фразу:
«Вернуть бы всё назад...»
«Вернуть бы всё назад...»
«Вернуть бы всё назад...»


СОНЕТЫ К МАМЕ

1

Я так люблю тебя, мой нежный ангелок,
ведь этот мир мне подарила ты -
и от тебя уже я не далек
в порханиях житейской суеты.

Всего-то был двадцать один годок
тебе, мой свет, когда отца альты
в твой слух залили сладкий кипяток
моих стихов, безумие тщеты!

Он был романтик, как и я, – моряк.
Он был и модернистом – жилкомтрест,
теперь он «пост» и дачный особняк
обжил недалеко от наших мест,
а мы с тобою, мамочка, сидим
и ждем его домой по выходным.


2

Ты в Витебске, на родине своей,
в апреле там уже совсем весна,
а я среди бескрайних февралей
опять бреду купить себе вина.

Осталось ждать еще 12 дней,
12 раз, как зорьку из окна,
на телефонный вывести дисплей
твои из дальних далей письмена.

12 дней, – какие пустяки,
но я и в них почти совсем не сплю,
хожу кругами, тру себе виски -
так страшно думать даже во хмелю
что мы с тобой, мой светлый человек,
расстанемся когда-нибудь навек.


3

За перепиской коротаю дни  -
что там у мамы, той из непосед,
которая из каждой болтовни
по зернышку любой найдет ответ?

То у подруги дома, а взгляни,
вздремнув один часочек, в интернет -
на фото вечер, желтые огни,
какая-то кофейня и букет.

Какому впечатленью пять минут
ты уделила, где сейчас сама?
Так новых серий мыльных опер ждут,
как я с интригой в сердце жду письма.
Ах, если б я вот так же, мама, мог,
весь мир бы у моих валялся ног!


4

Кто так утешит, кто с таким теплом,
напишет: «Здесь я!», будто бы шепнет,
и расстоянье через телеком
испепелит, как легкий звездолет?

И где еще на белом свете, в ком
способность есть почувствовать вперед,
что вкралась в душу мне уже тайком
тревога и грызет ее, грызет?

Тем тише мой житейский океан,
чем чаще в нем на ум приходишь ты,
пускай и спит на дне Левиафан,
но ясно в небе и добры киты,
а только шторм свой обозначит след -
открыл письмо и нет его как нет.


5

Пришла весна и ждет тебя сюда -
тепло на солнце, в парке птичий гам,
Нева совсем очистилась от льда
и рыбаки сидят по берегам.

Сияет рябь залива, как слюда,
и в блеске разноцветных амальгам
ползут на запад грузные суда,
подобно антикварным утюгам.

Но нет цветов, один лишь изумруд
не знающей еще покос травы
окрасил на припеках там и тут
собою склоны, закутки и рвы,
и на прогулках верю я тайком,
что первым станешь ты весны цветком.


ЛЮБОВЬ

Любовь не ищет выгоды,
любовь – всему вина:
все входы и все выходы
разведала она.

Ей даже смерть безделица -
попробуй-ка схвати:
по травам с ветром стелится
без отдыха в пути.

То за кометой гонится
в полночной вышине,
то вдруг она – бессонница,
и вдруг она – во мне.

Не упущу бесцельную
бродяжку без идей! 
И, словно колыбельную,
я тихо баю ей:

«Венчаться ли на царствие,
быть инвалидом ли -
любое мне мытарствие
с поклоном до земли.»


ЗЕМЛЯ И ЗВЕЗДЫ

Я помню, когда я еще дошколёнком
с мамой за ручку гулял
по парковым тропкам, по хрустким щебенкам,
вдоль золотых покрывал,
она наставляла: «Под ноги цыпленком
лучше смотри же - провал!»
А я к галактическим всё шестеренкам
голову вверх задирал.

И нынче под ручку мы шествуем с мамой,
взляд не уйдет из-под ног -
тогда, после встречи с коварною ямой,
вызубрен был мной урок.
А мама щебечет, в высь тыкая с драмой:
«Глянь-ка какой светлячок!»


ТРИ ЗАПОЙНЫХ РУБАИ И ОДИН ПОХМЕЛЬНЫЙ СОНЕТ

С одиннадцати банчат здесь бухлом,
проснулся в два, все выпито – облом,
но сделаю и из говна я пулю:
купил конфет с ликером за углом.

Все семь коробок высыпал в кастрюлю,
ножом истыкал каждую пилюлю,
и чтобы совладать с похмельным злом,
их слил в стакан и в ночь ушел, к июлю!

Нет, явно лишним этот был ликер,
и водка после явный перебор,
и уж совсем напрасным было пиво,
оно и подписало приговор....

Рассвет, по ряби Финского залива
плывут мои кишки неторопливо.


ПРОГУЛКА С ВЕРГИЛИЕМ

Опять он сверлит, пакостная гнида,
опять с утра уже который год -
за что, за что караешь, Немезида?

Да, я бездельник, да, я рифмоплет,
да, я безумец, но ведь не садюга,
как этот за стеной моей урод.

За что, за что лишила ты досуга?
Остался мне феназапам один
для выхода из дантовского круга.

Чу! Кто здесь? За кулисами гардин
кто прячется? Раздернул... Ах, мой гений!
Мой милый Публий в венчике седин!

«Давно ли к нам из мира привидений?»
«Да с час уже! И сразу же укор -
ты, мальчик мой, и ангелов смиренней!

Давай пройдемся...» Вышли в коридор,
и вроде мой он, и чужой как будто -
в длину его и не охватит взор.

И тишиной морозною продуто
пространство между тех же самых стен,
в которых я забыл покой уюта.

«Как  тихо! Словно я попал в дольмен!»
«А ты ушком к стене прижмись потуже...»
«Включен, наверно, где-то в доме фен?»

«Ох, фен ли?» «Для сверла чуть слышно, ну же,
скажи мне, что жужжит там за стеной
в десятках мест, повсюду, добрый друже!»

«Там ад гудит... И ты тому виной,
хотя и сам еще не знаешь, что ты
сейчас создашь терциною одной.»

«Прошу тебя, оставь свои темноты,
давай уже выкладывай, как есть.»
«У нас твои стихи, как анекдоты...

И нам забавной показалась месть,
которую ты сочинишь «шахтерам»,
а их ведь по Россиюшке не счесть.

Итак, они по новым приговорам
теперь лежат в коморках метр на два,
прибиты к полу адским живодером.

Там тьма, секунды капают едва,
а в задницах у них без перерыва
вращаются с шипами бурава.

Одна твоя в трехстишьях директива
и ради бытия такого им
вся вечность предоставлена учтиво.

Ну мне пора...» «Постой, мой пилигрим!
Что будет, если откажусь от мести?»
«Им? Милость. Рай. И кореш херувим.»

И нет его... И те же сиськи в тесте -
и коридор, и комната, и дрель,
всё как и было, так и есть на месте.

Что сверлишь ты, ублюдок? Не тоннель
себе ли в ад? И я беру очочки,
и я беру волшебную свирель.

Сплетаются в терцеты бойко строчки -
сегодня для стихов я знаю цель,
не дам тебе и часа я отсрочки!


СМЕРТЬ ОТЦА

Утром срочная телеграмма -
умер мой папа.
Безумие? Драма?
Ступенька жизненного этапа?
«Где его нашли?» -
конечно же в садике его от всех вдали.

Папа умер. Как странно. Скорый.
Деньги туда и сюда.
Почему я онемевший, как птенец беспёрый
которого из гнезда выцарапывают без труда?

Лица, лица
с приклеенной к ним тоскою -
скорбит столица
с безысходностью невероятной такою,
что официант, который тёлке улыбнуться посмел
заслуживает расстрел.

«Папа умер...» -
талдычит Ницше какой-то и он не врет,
с кровью стучит в виски, как телефонный зуммер
номера, на котором никто не берет.

Я теперь за главного в этом мире.
Теперь не шутки.
Теперь не в тире.
Теперь я выживу только в своем рассудке,
а с того столика официант
передает мне на блюдечке релаксант.


РУССКАЯ ЛЮБОВЬ

У России женская душа,
любит через пытку, через боль,
любит долго, любит не спеша,
и чтоб ей самой на раны соль.

Хочет, как медведица, обнять,
хочет нежно уберечь от зла,
приголубить всех своих дитять,
но уж слишком, слишком тяжела.

В полусне берложном обхватив,
и тебя полюбит, мой поэт, -
та же стужа, старенький мотив:
«Кони, кони! Воздуху мне нет!»


ВИТЕБСК

Тот покой, как если б к самой сути
я пришел, пришел к истокам веры -
эти дети, белые до жути,
старики опрятные, как сэры.

Будто островок Гипербореи
навестил нечаянно, без спроса -
ждут меня в цирюльнях брадобреи
с щипчиками для ушей и носа.

Продаются драники на вынос,
пиво - это пиво, полторашка,
и чтоб я уже совсем не вынес -
та, из детства, все еще милашка.


РЫБЫ ОСЕННИХ ДЕЛИРИЕВ

Если не спится, когда дожди ноября
проливают годы и годы,
я стою у окна без света -
да, это они,
босхианские рыбы, вышли из залива
на лучах плавников,
как на ходулях,
проходят мимо моего окна,
заглядывают в комнату зеркалами глаз,
моргают опахалами накладных ресниц,
как мусульманки в никабах,
и я понимаю, что этот мир
полностью завершен.


ТОЛСТАЯ КУПЧИХА

В прогвожденной Гагановым шляпе
коротавший с Иваном свой ад,
как-то черт на душевном этапе
проболтался в интимном нахрапе,
что купчихой он стать был бы рад,
той классической толстой купчихой,
молодой и богатой вдовой,
убаюканной доброй и тихой
деревянной, сермяжной Москвой.

Чтоб с усадьбой и с баней, и с парой
на закорки кареты парней,
с ними ездить к церквушечке старой
и смеяться за шторкой, сигарой
наслаждаясь в пурге февралей.
А потом после баньки позвать их
и чтоб ясность была, как алмаз,
что им делать с ней в жестких объятьях...
Да и кто бы не рад был из нас!?


КАЗАНОВА

Я снова нажрался, ублюдок,
стою на балконе, курю,
а ниже - богиня, без шуток,
не стыдно влюбиться царю,
на лавке, как сбывшийся сон,
уставилась в свой телефон.

И что же? Я высунул харю -
вы знаете этот типаж -
"Эй, шлюшка, давай-ка отжарю,
давай-ка ко мне на этаж,
готова к любви завсегда
моя по колено балда!"

Как будто не к ней - в телефоне
копается, только шустрей.
"Как ты, я таких на районе
имел океаны морей -
и замужем были уже,
а терлись здесь на стороже!"

Из сумочки пачку достала -
нервозного пламени щёлк!
"Во мне на семь палок запала,
и в палках уж знаю я толк -
иди, распишу я тебя,
как муж бы не смог и любя..."

"Не бойся, ты кончишь три раза,
я вижу, малышка, что ты
умеешь дойти до экстаза..."
Кидает окурок в кусты
и мне отвечает: "Иду!"
Вот черт же! Накликал беду!


А. С. ПУШКИН – ИЗ НЕНАПИСАННОГО

Простые вещи - нот звучанье,
рельеф коры и листьев цвет,
и похвалы очарованье,
и пьяной школьницы минет -
держи по ветру нос, поэт,
чтоб с носом быдло на прощанье
оставить издавать мычанье,
когда тебя простыл и след.


СОНЕТ ТРЕХ ХОККУ И ОДНОЙ ТАНКИ

Словно октябри
тревожны в ожиданьи -
встревожен тобой.

Ну поговори
хоть бы на расстояньи,
хоть бы и не вслух
и я ощущу покой,
как стылые пустыри.

Талдычу до двух
в подушку, дрожа: «Утешь...»
Ведь ночь холодна.

Снег тает промеж
репейниковых макух
за бездной окна.


САШКА

Ах, Сашка, не тебе сосал ли
я в детстве смуглую балду -
не ты ли уберег от травли
у целой школы на виду
и раскидал тех дураков,
как недоделанных щенков?

Ах, Сашка, знаешь же что чистой
любовью я к тебе пылал,
когда отъявленным баристой
устраивал я карнавал
и предлагал тебе коньяк
из бара батиного так.

Ах, Сашка, ты играл со мною,
ты нагибал меня взашей,
смеялся над моей виною:
"Не напусти мне только вшей!"
Ты был мой господин, мой Бог,
но добр, как мамка, а не строг.


***

Я сексуален подшофе -
кавалерист в кавказкой бурке,
с лампасами на галифе,
как будто только что из дурки.

Но девки любят антураж
какой-нибудь былой эпохи
и любят мой хмельной кураж,
мои восторженные вздохи.

Со мной взлетая налегке
по мной исхоженной дорожке,
они спешат в парадняке
раздвинуть согнутые ножки.


УСЛАДА ДЛЯ ВСЕХ ПАРНЕЙ

Ты девка для сотен рук,
чтоб боекомплект им слить -
бугрятся ширинки брюк,
как клумбу топорщит сныть.

Им надо, а ты на то,
чтоб ножки раздвинуть - ах,
из них еще кто-то - кто? -
наполнил тебя впотьмах.

Как сладко себя давать
для кайфа телам мужским,
чтоб вдавливали в кровать,
оставив затем другим.

И счет потеряв, взлететь,
раскинуть крыла ступней -
была ты и будешь впредь
усладой для всех парней.


ШАГИ

В белый морок
ночь упала.
В тлеющем угле мангала
и задворок,
как бы зорок
ни был ты, не разглядишь.
Даже дома!
Невесомо
свет в окне мерцает лишь.

В этой дымке
слышу кожей
шорох, на шаги похожий
невидимки,
из заимки
подходящего ко мне.
Слышу четко,
что походка...
Вдруг растаял в тишине.

От сарая
тут же снова
звук шагов уже с другого
слышен края,
замирая
там все так же, как без сил,
но нежданно
из тумана
рядом он со мной ожил.

Стало в теле
зябко, хлябко,
пепел тлел уже, как тряпка,
еле-еле -
догорели
угольки... И тут на сад
из-за дачи
по-кошачьи
рухнул сверху листопад.


МОНЕТКИ

Листьев на березе не осталось,
лишь на паре веток по чуть-чуть,
как монетки светятся, и малость
на носках сапог, а значит - в путь!

Я потрачу липкие монетки
на дорогу по большой траве
до ручья, где прячутся под ветки
хариусы в звонкой синеве.

Знаю, что поймаю их десяток,
в дальних заводях ища поверх блесной, -
русский я от темени до пяток
и за все уплачено здесь мной.


ОСЕННИЕ НОЧИ

Сырости-то напустила...
Как теперь на мокром спать?
Среди всех моих подстилок,
чтоб в плаще - одна в кровать!

Хлюпнула разутым бегом -
юрк и плащ летит на пол.
Голенькая! Талым снегом
ветер ей вихры оплел.

Грею девочку, балдея,
я своим теплом в ночи -
всё же славная идея
дать от дома ей ключи!


ЗАБОТА МАМЫ

Как же мама славно гладит спинку
вечерами мне -  желаю вам,
размнинает вдоль хребта тропинку
весь мой мир поставив по местам.

Мама – это мама. Льются руки
по плечам спокойно, тяжело,
словно шелест по воде и стуки,
по утру ледышек о весло.

Это плечи, это просто плечи
и озноб, всего лишь мой озноб -
радости простые, человечьи,
согревают тело, студят лоб.

Шепчет ли молитву, запоет ли
тихо песню из прошедших дней -
мир чудесен, будто бы пейотли
или псилоцибы дружат с ней.


ТАЙНА ТЕМНОГО КОРИДОРА

Напукала мне в нос и тут же ускакала
смешная девочка 11-ти лет,
дочь маминой подружки, – нежный запах кала
оставив по себе, как свой летучий след.

Поймал, конечно, дуру в темном коридоре
и на колени вмиг за шею опустил -
и ясно виден был в ее немом задоре
совсем уже не детский сладострастный пыл.

Смотрела с вызовом, смеясь в лицо, как самка -
разнузданно зажглись червонцами зрачки,
а на ее щеке пульсировала ямка,
пылали в два пожара ушки-лопушки.

Мой ум блудил в каком-то диком ералаше,
как будто бы завис над пропастью в хлебах
и прямо там ее в двух метрах от мамаши
я личиком уткнул в свой обнаженный пах.

Мне сделала с охотой всё и по влеченью,
внезапно в душу ей проникшему тайком,
а кликнутая мамой позже к угощенью
эклер сосала, глядя с плутовским смешком.


***

Вздохнешь – и легче станет:
«И ладно! И пускай!»
И так уже не ранит
ступни дорога в рай.
А что непрожитое
прожить не удалось,
то это всё пустое
и ерунда небось.


БИРЮЗОВЫЕ БЕРЕЗЫ

В рощицу войду -
осень, синь небес,
так уж на роду
написал мне бес -
выпить здесь 100 грамм,
просто и без слов -
я желаю вам
этих же основ:
русской сути в грудь,
осени, небес,
и чтоб эту суть
вам наполнил бес!


МАСТЕР СТАРУХ

«Позвольте проводить вас...» «Ой, не надо!»
«Я донесу вам сумку, госпожа!» -
все обаянье мира тут из ада
склонило голову, неистово служа.

Мне нравятся старухи, их мохнатки
давно седые, грустные –  о да!
В них не бывала годы даже ватки
тампончика уютная узда.

«Я не обижу вас! Не потревожу!»
И так старуха ласкова ко мне,
что счастье отвести старуху к ложу
и умереть с ней, как луна в окне.


СМЕРТЬ БОГА

И был я Бог
и кнопки две лежали,
передо мной по поводу Юрца,
чтоб всё же смог
рутинно, без печали
прислать к нему с вердиктом я гонца.

Но я сказал:
«Юрец, тебе виднее,
нажми уж сам и не тревожь меня!»
И я нажал -
и стало мне больнее,
а Богу легче, смерть свою храня.


***

Полюби же себя педераста -
ты такой и чего тут пенять!
Утром хрумкает первого наста
ледяная простынка опять.

Так и было задумано богом -
дать тебе карамельную боль!
Ты иди! И пускай всем дорогам
будет праздником эта гастроль!


АРЕСТ

И как-то встанешь ты под утро,
пропав в звонке над дверью весь -
стихов и прозы камасутра
стоять с тобою будет здесь.

Они пришли! И все на свете
растает в их пустых глазах -
и рифмы, и слова, и дети
останется один лишь страх!