Хроническое
от года к году. Ты настолько с ней сжился,
что, натыкаясь в темноте, не ищешь средства,
а молча трёшь ушибленное место. Вся
разница в том, что синяк желтеет.
Это уже не боль, а род прописки, адрес,
где ты значишься, хотя давно не видно света
в окне, и писем нет, и прочее, и т. д.
Её лечили расстояньем: море,
чужая речь, лагуна, мрамор, юг,
где пальма, как сенатор в долгом споре
с самим собой, молчит над пляжем.
Но, мой друг,
печаль не требует ни визы, ни билета.
Она, как тень, ложится на перрон скорей,
чем ты, и в номере, где лето
стоит в окне, уже сидит на стуле. Он
скрипит под ней, узнав, как пёс хозяйку.
Её лечили водкой, но и в стопке она двоится.
Книгами, но, без утайки, она жила
в них раньше, как в коробке,
меж строк, от Экклезиаста до Горация.
Раскроешь том и попадаешь к ней в гостиную.
Врачи? Их рецептура — грация
латыни, и не более. Верней,
твердят, что время лечит. Только время
и есть её подельник: каждый час
кладёт ещё песчинку в то же бремя,
и колба переполнена. А нас
никто не переворачивает. Значит,
так и стоять, наполненным до дна.
И если что-то в этом мире плачет,
то не глаза, а только тишина.
И я привык. Мы, в сущности, давно
живём вдвоём, как старые супруги:
молчим за ужином, глядим в одно окно,
где снег идёт, не оказав услуги
ни мне, ни ей. И если спросят: что же
ты держишь эту гостью столько лет? —
отвечу: всё ушло, что было мне дороже,
а эта — нет.
Свидетельство о публикации №126103001248