НА ПУТИ К СЕБЕ 8

(продолжение воспоминаний "На пути к себе)

    Сержантская школа в/ч № 11596 каждый год принимала больше тысячи новичков курсантов (приравнивалась к полку) и готовила из них младший командный состав для службы в ракетных частях тактического назначения. Ракеты этого класса были незатейливыми, без самонаведения: нацеливали их с плавучего танка ПТ 76, к которому приспособили (после чего танк уже не плавал). Максимальная дальность – 45 км при фугасном заряде, и до 32 при ядерном. Меня готовили именно на наводчика, хотя уметь мы должны были всё, для взаимозаменяемости.
Школа делилась на два дивизиона, а дивизион – на батареи. Моя, 6-я называлась огневой и специализировалась как раз на пуске, хотя стрельнуть на полигоне за всё время обучения довелось лишь раз, и то без заряда, ракетой-болванкой. Зато муштры хватало с лихвой. И на плацу намаршировались, и набегались в кирзачах, и в палатках нажились: как летом, так и зимой. Из закреплённых личных автоматов стреляли, правда, почаще, чем ракетами, но тоже не каждый месяц. Зато чистили чуть ли не каждый день.
    Дедовщины в части не было. На каждый взвод (25 курсантов) приходилось всего трое старослужащих: два командира отделения и замкомвзвода, строжайшим образом отобранные из предыдущего курсантского состава, принятые в КПСС и заинструктированные до автоматизма. Командовал взводом молодой лейтенант, который хоть и не ночевал в казарме, но на теоретических занятиях и в лагерях почти всегда был вместе с нами.
    Вся батарея – сотня курсантов, четыре взвода – занимала один этаж большой казармы. Приглядевшись к людям, я понял, что одиноким не буду. Среди «огневиков» нашёлся даже литературовед Герман Филиппов, призванный из самой аспирантуры. С ним мы быстро сошлись. А ещё из ровесников сдружился я с Борисом Шатохиным, профессиональным художником, призванным из Мурманска. По причине этой профессии, Бориса вскоре освободили от муштры, выделив ему личную комнатку в солдатском клубе, за сценой. Мы так и звали эту комнатушку: «засценок». Там Шатохин  рисовал портреты начальства. Художником он был настоящим, без дураков, и портреты из-под его кисти выходили замечательные, с выявленным характером оригинала – хоть на выставку отправляй.
    Мы с Германом тоже себя проявили: оба писали стихи, оба могли выступить со сцены. Но, если работа Шатохина была вместо служебной, то наши художественные проявления – сверхслужебными: от повседневных общих занятий нас никто не освобождал. На нас была возложена батарейная стенгазета, а также организация и обязательное участие в художественной самодеятельности, безукоснительное развитие которой лично поощрял и контролировал начальник политотдела училища полковник Калачевский, не по-армейски интеллигентный и эрудированный. С ним приятно и полезно было просто поговорить, его можно  было убедить, и лаже переубедить в чём-то. Наверное, из-за этой относительной свободы творчества мы и несли свою нагрузку почти с удовольствием: на смотрах наш конферанс с Германом был парным,  шутливо стихотворным, а в качестве одного из номеров я стал включать былые скетчи, приспособив под армейскую публику, причём Герман с успехом исполнял партию Мурановой. Писал я и куплеты для парного исполнения. Из них особенным успехом пользовалось «Лужское свидание».

ОН: Посмотри, горит заря.
        Что мы топчемся зазря?

ОНА: Кто ты? Имя, отчество.
           Что-то замуж хочется.

ОН: Нам с тобою в самый раз.
                В Луге есть хороший ЗАГС.
 
ОНА: Я мечтала за врача.
           А ты-то, вижу, из вэча.

ОН: Я вобще-то уникум –
        за плечами техникум.

ОНА: ВУЗ-то лучше, только всё ж
           ты в моих глазах растёшь.

ОН: Погляди значки мои:
        я – отличник армии.

ОНА: Что ж ты раньше не сказал,
           мне значков не показал?

ОН: Для тебя большое счастье,
        для тебя большая честь:
        я служу в секретной части
        икс пятьсот девяносто шесть!

ОНА: Ты мне тайну разгласил,
           моё чувство погасил.
           Вот-те ну-ка, вот-те на:
           полюбила болтуна!

и, напрочь  разочарованная, покидает сцену. Если учесть, что ЕЁ изображал тощий Герман с аскетическим, неопровержимо мужским лицом, обрамлённым женским платочком, то будет понятен и неизбежный  хохот солдатской непритязательной публики.

    С Мурановой, кстати, отношения не прерывались, мы активно переписывались. Одно стихотворение, посланное ей, заканчивалось словами:

               Знаю: нам будет совсем непросто,
               но не надо ничего менять.
               Ты – единственная моя просьба.
               Остальное зависит от меня.

    Два раза за год меня выпустили в Питер на воскресенье, и однажды Зоя сама приехала в Лугу, что тоже подогревало наши отношения.
Кроме моторного участия в самодеятельности, я совершил ещё два сверхслужебных «подвига»: сочинил батарейную строевую песню и написал сценарий для киноролика, демонстрирующего работу расчёта: подготовку к пуску и сам пуск нашей ракеты.
Песня с моей же примитивной мелодией, звучала вполне традиционно, поэтому возражений у начальства не вызвала, и легко вписалась в солдатский репертуар.     Помню только припев:

                Огневики, печатай шаг!
                Огневики, нас ждут победы.
                Коль осмелеет враг,
                то и получит враг
                посланье росчерком ракеты!

    Припоминаются и наши стенгазеты. Вот они выходили, действительно, выдающимися. В них освещались, в основном, наши курсантские проступки. Рисовали Шатохин и Филиппов, не лишённый этого дарования, а я делал стихотворные подписи. Вот несколько примеров.
    Нам не разрешалось носить в карманах ничего лишнего. При обнаружении нарушения – наряд вне очереди.
    Нарисован был курсант с широченными бёдрами, а подпись гласила:

                Табунова карали.
                И за дело. И стоило.
                Наложил он в карманы.
                Вот какая история.

    Курсант Петя Цыганов самовольно укоротил шинель, за что получил сразу четыре наряда вне очереди, Шатохин изобразил его в картинной позе, расшаркивающимся перед зеркалом, а я подписал:

                Пусть четыре наряда –
                лишь бы было нарядно!

    За прилюдный мат тоже наказывали. Филиппов изобразил голову очередного потерпевшего внутри двух перекрещенных орбит, по которым летят спутники, а под рисунком было написано:
               
                Растут новостройки,
                штурмуется  атом,
                а Миша Костромкин
                ругается матом.

    Наверное, из-за такого рода достижений, меня по окончании обучения и не отправили в линейку: службистом я был не самым ретивым. Но – потребовали вступления в партию.

     ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ