Рай светит не всем

Мы не знаем, что нас ждет в дальнейшем. Дай бог не забыть и узнать даже в АДУ ДРУГ ДРУГА.

Мы не знаем, что будет за дальним порогом,
Кто погасит созвездья и выстудит кров.
Только я попрошу у усталого Бога:
Не сотри наших лиц из последних миров.

Пусть рассыплется время золою над бездной,
Пусть забудет земля колыбельную трав —
Я узнаю тебя по той паузе звездной,
Где молчанье теплее всех сказанных правд.

Не по имени — имя огонь перемелет,
Не по голосу — голос устанет звучать.
По тому, как душа перед пропастью смеет
Для другого ладонью рассвет удержать.

Если ад — это место, где память немеет,
Где на стенах чернеют следы от молитв,
Я останусь последним, кто помнить умеет,
Даже если весь мир нашу встречу забыл.

Я пройду через площади черного снега,
Где у каждого ветра железный язык,
Где надежда лежит под колесами века,
И никто к человеческой боли не привык.

Не затем, чтобы спорить с небесною властью,
Не затем, чтобы вечность вернуть на места,
А затем, чтобы ты не остался несчастьем,
У которого больше не помнят лица.

Ты узнаешь меня не по свету над ликом:
Свет бывает обманом на самой заре.
Я приду тем обычным, неловким, великим,
Кто делил с тобой хлеб в остывающем дне.

Помнишь: дождь на стекле, недопитая осень,
Теплый круг от стакана на краешке тьмы?
Если вечность последнее имя попросит,
Я отвечу не именем — выдохну: «Мы».

И тогда среди пепла, сквозь грохот и копоть,
Сквозь расплавленный воздух, сквозь мертвую медь
Я услышу твой шаг, осторожную поступь:
Ты идешь, потому что нельзя не успеть.

Подойди. Не стыдись ни ожогов, ни страха.
Здесь не нужно казаться сильней, чем ты есть.
Будет наша последняя в мире рубаха
На двоих — не богатство, а добрая весть.

Нам не выдадут крыльев, не вынесут знамя,
Не откроется выход в сияющий сад.
Но пока мы способны делиться дыханьем,
Не вполне победил нас придуманный ад.

Пусть хранители мрака считают потери,
Пусть захлопнут за нами ворота веков —
Мы построим из памяти тихие двери,
Не подвластные ржавчине тысяч замков.

Вспомним запах земли после первой грозы,
Сонный свет на щеке и скрипучую лестницу.
Даже если у нас отнимут все слезы,
Мы придумаем дождь, чтобы сердцу согреться.

Я не стану святыней: мне страшно, я знаю.
Я порою и сам не умею прощать.
Но когда ты замерзнешь у самого края,
Я сумею хотя бы к груди тебя прижать.

Не спасенье прошу, не награды за верность,
Не забвенье ошибок, не право на трон.
Пусть останется в нас эта смертная нежность,
Перед ней безоружен бессмертный закон.

Пусть на выжженных картах не будет дороги,
Пусть никто не ответит на тысячу «где?» —
Я по крохам тепла, вопреки всей тревоге,
Соберу нашу землю в остывшей руке.

И пускай не случится ни чуда, ни знака,
Не забрезжит над нами спасительный день,
Я тебя заслоню от последнего мрака,
Даже если я стану всего только тенью.

И когда раскаленная ночь обессилит,
Когда пламя устанет стоять на посту,
Я спрошу: «Это ты?» — не о славе, не силе,
А о том, кто со мною делил темноту.

Ты ответишь: «Я здесь». И от этого звука
Что-то дрогнет в устройстве безжалостных сфер.
Потому что страшнее огня — не разлука,
А забыть, для кого ты когда-то горел.

Мы не знаем, что дальше. Ни карты, ни брода.
Только просьба живая сквозь грядущие тысячи лет:
Дай нам, Боже, узнать друг друга у входа
Даже в ад — и остаться друг другу рассветом.