UNA NOX. Главы седьмая - девятая. Эпилог

Глава седьмая

В которой пятеро людей обнаруживают, что легче судить чужое преступление, нежели назвать собственное


Было уже далеко за полночь.
Буря окончательно стихла.
За окнами стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, падавшими с карнизов на каменные плиты двора. В камине медленно оседали поленья, и огонь, ещё недавно столь яркий, теперь едва освещал дальние углы залы.
Матьё, всё это время стоявший у стены, подошёл к камину и хотел подложить дров, но хозяйка велела ему ограничиться двумя поленьями.
— Ночь уже на исходе, — сказала она.
Слуга исполнил приказание и отошёл.
Никто не ответил.
Гийом Ларош сидел, задумчиво вертя в руках пустую чашу. Брат Мартин смотрел на стол. Рено по-прежнему держал голову опущенной, положив руки на колени. Этьен, не находя себе места, поднялся и вновь отошёл к дальнему окну. Пилигрим, ещё недавно окончивший свой рассказ, тихо молился, не поднимая глаз.
Казалось, всякий из них находился теперь не столько среди других людей, сколько наедине с собственною памятью.
Свеча на столе почти догорела. Матьё вопросительно посмотрел на хозяйку, но та не подала знака принести новую.
Первым заговорил торговец.
— Господа, — произнёс он, ставя чашу на стол, — признаюсь, я начинаю сожалеть, что предложил эту игру.
Монах поднял голову.
— Отчего?
— Оттого, что мы собрались провести приятный вечер, а вместо того принялись выворачивать друг перед другом самые неприглядные стороны человеческой жизни.
— Но ведь никто не принуждал нас, — заметил Этьен, обернувшись от окна.
— Именно это и удивительно.
Гийом усмехнулся.
— Человек, оказывается, иной раз испытывает странное удовольствие, рассказывая о собственном позоре.
— Не всякий, — сказал Рено.
— Разумеется. Вы, господин рыцарь, предпочли бы молчать.
Рено медленно поднял голову.
— А вы?
Торговец посмотрел на него.
— Я?
— Да. Вы рассказали историю о человеке, столкнувшем купца в море ради серебра. Но ни разу не назвали его имени.
Гийом пожал плечами.
— Разве имя имеет значение?
— Иногда.
— А если я скажу, что звали его Гийом, станет ли история иной?
Рено не ответил.
Торговец некоторое время смотрел на него, затем усмехнулся.
— Вы полагаете, что я должен стыдиться самого имени? Что ж, извольте. Да, господа, это был я.
Никто не удивился.
Гийом оглядел собравшихся.
— Что же вы молчите? Я ожидал хотя бы нескольких возгласов ужаса.
— Мы уже догадались, — тихо произнёс Этьен.
— Вот как? Тогда зачем же вы заставили меня произнести это вслух?
— Никто не заставлял, — ответил молодой рыцарь.
Гийом нахмурился.
— Верно. Никто.
Он откинулся в кресле.
— Я столкнул человека в море. Завладел его серебром. Сделался богатым. И прожил после этого более двадцати лет.
— И вы по-прежнему утверждаете, что тот купец мог спастись? — спросил Рено.
— Мог, господин рыцарь.
— Но вы рассчитывали на его спасение?
Гийом помолчал.
— Нет.
Он произнёс это спокойно, однако уже без прежней усмешки.
— Я знал, что делаю. И если вы желаете назвать мой поступок убийством, не стану спорить. Но утверждать, что человек непременно погиб, я всё же не могу.
Брат Мартин перекрестился.
— И вы не раскаялись, сын мой?
Гийом посмотрел на него.
— Нет.
— Ни разу?
— Ни разу.
Мартин покачал головой.
— Страшно.
— Отчего же, святой отец? Я не отрицаю своего поступка. Не пытаюсь представить его добродетельным. Не говорю, что меня принудили обстоятельства, хотя обстоятельства, несомненно, имели значение.
Он наклонился вперёд.
— Я говорю только, что не жалею.
— Но ведь человек, вероятнее всего, погиб! — воскликнул пилигрим.
— Вероятнее всего.
— И вы можете жить с этим?
— Как видите.
Пилигрим опустил голову.
Гийом продолжал:
— Я кормлю работников, плачу им исправно, помогаю беднякам, жертвую церкви. Никогда не отказываю человеку в хлебе, если вижу, что тот действительно голоден. Разве всё это ничего не значит?
— Значит, — ответил Этьен.
— Вот именно!
— Но не отменяет того, что вы совершили.
Гийом нахмурился.
— Я и не утверждал, что отменяет.
— Тогда что же вы хотите доказать?
Торговец долго молчал.
— Не знаю, — произнёс он наконец.
Это было первое признание за весь вечер, которого он, казалось, не ожидал от самого себя.
— Быть может, — сказал брат Мартин, — вы желаете, чтобы мы признали вас добрым человеком, несмотря на совершённое зло.
Гийом посмотрел на него.
— А разве это невозможно?
— Возможно.
— Тогда в чём дело?
Монах помолчал.
— В том, что человек может быть добрым ко многим и жестоким к одному. И этот один не перестаёт существовать в нравственном счёте оттого, что остальные благодарны.
Гийом нахмурился.
— Вы говорите так, словно сами испытали нечто подобное.
Мартин опустил глаза.
— Испытал.
Торговец посмотрел на него с любопытством.
— И что же?
Монах долго молчал.
Потом произнёс:
— Я причинил зло человеку, который доверял мне.
В зале стало тихо.
— Юноше? — спросил Этьен.
Мартин вздрогнул.
— Да.
— Луке?
Старик закрыл глаза.
— Ему.
Некоторое время он молчал, словно собирался с силами.
— Вы уже слышали от меня о том послушнике, господа. Я говорил, что он был тих, добр и любил петь псалмы. Говорил и о том, что однажды его нашли мёртвым. Но я утаил от вас самое главное.
Он провёл ладонью по лицу.
— Лука доверял мне. Почитал меня старшим братом и наставником. А я... я воспользовался его доверием.
Монах опустил голову.
— Однажды вечером я позвал его в свою келью. Он пришёл без всякого опасения. Ибо не думал, что человек, носящий монашескую рясу, способен причинить ему подобное зло.
Мартин умолк.
— Что же произошло? — негромко спросил Рено.
Старик долго не отвечал.
— Я принудил его к плотскому греху, — произнёс он наконец. — Против его воли. Он просил меня остановиться, но я не послушал.
Гийом медленно отодвинул от себя чашу.
Монах продолжал, не поднимая глаз:
— Когда всё кончилось, Лука ушёл. Я не последовал за ним. Не попросил прощения. Не попытался узнать, что с ним происходит. Напротив, стал бояться, что он расскажет о случившемся настоятелю.
Он тяжело вздохнул.
— Спустя несколько дней его нашли повесившимся на старом дереве в монастырском саду.
Никто не произнёс ни слова.
— И знаете, господа, какова была моя первая мысль, когда я услышал о его смерти?
Мартин поднял голову.
— Я подумал, не оставил ли он письма. Не назвал ли моего имени.
Голос его сорвался.
— Вот чего я испугался прежде всего. Не того, что бедный юноша погиб, а того, что люди узнают обо мне.
Он закрыл лицо руками и заплакал.
Долгое время никто не решался нарушить молчание.
Этьен, всё ещё стоявший у окна, опустил голову. Рено смотрел в камин. Пилигрим перестал молиться и неподвижно сидел, сложив руки на коленях.
Гийом не притронулся к своей чаше.
Наконец Мартин вытер глаза рукавом рясы.
— Я прожил после этого долгую жизнь, господа. Ухаживал за больными, кормил голодных, утешал умирающих. И всякий раз, когда вспоминал Луку, говорил себе: «Я был молод».
Он горько улыбнулся.
— Словно Лука был стар.
Монах помолчал.
— Я боялся признаться. Боялся, что меня изгонят из обители, что люди отвернутся от меня, что всё доброе, совершённое мною впоследствии, будет забыто.
Он поднял голову.
— Но ведь Лука не получил возможности совершить ничего впоследствии.
Эти слова прозвучали столь просто, что никто не нашёлся с ответом.
В камине осыпалось полено. Матьё, стоявший у стены, сделал было шаг к огню, но остановился, заметив, что хозяйка по-прежнему сидит неподвижно.
Некоторое время спустя Этьен отошёл от окна и остановился возле стола.
— Вы хотя бы знаете, что совершили зло, — произнёс он.
Мартин посмотрел на него.
— А вы, сын мой?
— Я знаю, что молчал.
— И раскаиваетесь?
Этьен помолчал.
— Да. Но мне страшно подумать, сколько лет я потратил, убеждая себя, что не вправе поступить иначе.
— Отчего же?
— Потому что теперь я знаю: клятва была неправедною. И если я мог нарушить её нынче, значит, мог сделать это и прежде.
Он повернулся к Рено.
— Восемь лет я называл своё молчание верностью данному слову. А ведь с каждым годом всё больше боялся не нарушить клятву, а признать, что сам избрал молчание.
Рено поднял голову.
— Вы были молоды.
Этьен горько улыбнулся.
— Вот и вы говорите то же, что святой отец.
Мартин вздрогнул.
Рено нахмурился.
— Я лишь хочу сказать, что вы не понимали всей тяжести происходящего.
— Понимал достаточно.
— Вы боялись.
— Да.
— И я боялся.
Этьен посмотрел на него.
Старший рыцарь долго молчал.
Потом произнёс:
— Но я хотя бы знал, чего боюсь.
Он опустил голову.
— Позора.
Никто не ответил.
Рено продолжал:
— Я думал, что, сохранив доброе имя, сохраню и самого себя. Теперь вижу, что человек может прожить много лет под собственным именем и всё же не узнавать того, кто на него отзывается.
Гийом посмотрел на него.
— Красиво сказано, господин рыцарь.
Рено поднял глаза.
— Я не старался говорить красиво.
Торговец смутился.
— Простите.
Этьен медленно опустился на своё место возле стола.
Пилигрим всё это время молчал.
Наконец он произнёс:
— Мне кажется, мы все говорим об одном.
— О чём же? — спросил Этьен.
— О страхе.
Гийом усмехнулся.
— Я не боялся.
Пилигрим посмотрел на него.
— Неужели?
— Нет.
— Тогда отчего вы столкнули купца в море ночью, когда никто не видел?
Гийом нахмурился.
— Потому что иначе меня бы схватили.
— Стало быть, вы боялись наказания.
— Разумеется.
— А когда разбогатели, отчего не признались?
— Потому что не желал лишиться всего, чего достиг.
— Стало быть, боялись потерять богатство.
Гийом молчал.
Пилигрим продолжал:
— Я боялся болезни. Брат Рено — позора. Брат Этьен — смерти, а после стал бояться нарушить клятву. Святой отец — признания. А вы...
Он замолчал.
— Что я? — спросил Гийом.
— Вы боялись вновь сделаться бедным.
Торговец долго смотрел на него.
Потом усмехнулся.
— Быть может.
Он опустил глаза на свои руки.
Некоторое время никто не говорил.
Наконец хозяйка подняла голову.
— Странно, господа, — произнесла она, — как часто человек называет необходимостью то, чего просто не желает лишиться.
Никто не ответил.
Старуха вновь опустила глаза.
В эту минуту свеча на столе, давно уже догоравшая, вспыхнула в последний раз и погасла.
Матьё посмотрел на хозяйку.
— Принести другую, госпожа?
— Не нужно пока.
Слуга поклонился.
В зале остался лишь слабый свет камина.
И более никто не заговорил.



Глава восьмая

О том, что ночь не становится короче оттого, что человек желает её окончания


В зале по-прежнему стояла тишина.
Свеча, погасшая несколько минут назад, оставалась на столе. От неё тянулась тонкая струйка дыма, вскоре растворившаяся под высокими сводами.
Два полена, которые Матьё незадолго перед тем подложил в камин, ещё горели, хотя пламя их было невелико. Красноватые отблески скользили по каменным стенам, изредка озаряя лица сидевших возле огня людей.
Никто не просил зажечь новую свечу.
Матьё стоял возле стены, ожидая распоряжений хозяйки.
Пятеро путников молчали.
Всякая непринуждённость, ещё недавно царившая между ними, исчезла. Они уже не были случайными знакомцами, собравшимися под одной кровлей. Каждый узнал о других нечто такое, что обыкновенно скрывают даже от самых близких людей.
И это знание не сблизило их.
Напротив, между ними возникла странная неловкость, ибо всякий видел теперь в другом не только человека, но и совершённое им зло.
Гийом Ларош сидел в кресле у стола. Брат Мартин смотрел на свои руки. Рено, положив локти на колени, глядел в огонь. Этьен оставался на своём месте возле стола. Пилигрим сидел с опущенной головой.
Первым нарушил молчание торговец.
— Господа, — произнёс он, — не находите ли вы, что мы зашли слишком далеко?
Никто не ответил.
— Я говорю совершенно серьёзно. Мы рассказали друг другу то, чего, быть может, никогда не следовало рассказывать. Утром разъедемся, и каждый унесёт с собою чужие тайны. Кто поручится, что кто-нибудь не пожелает ими воспользоваться?
Рено поднял голову.
— Вы боитесь доноса?
— А вы нет?
Старший рыцарь промолчал.
Гийом усмехнулся.
— Вот видите.
— Быть может, — произнёс Этьен, — нам и следовало бы открыто признать совершённое.
— Кому? — спросил торговец.
— Тем, перед кем мы виновны. А если это невозможно — тем, кто вправе потребовать от нас ответа.
— Прекрасно! — воскликнул Гийом. — Но как же быть с мёртвыми?
Этьен не ответил.
— Вы предлагаете мне отправиться к человеку, которого я столкнул в море, и просить у него прощения? Святому отцу — разыскать юношу, давно лежащего в могиле? Брату Рено — воскресить женщину, погибшую восемь лет назад?
— Нет, — ответил Этьен.
— Тогда что же?
Молодой рыцарь задумался.
— Не знаю всего, что нам надлежит сделать. Но знаю, что наше бессилие вернуть погибших не даёт нам права продолжать ложь.
Гийом развёл руками.
— Вот видите! Мы все прекрасно умеем говорить о раскаянии, пока дело не доходит до того, что следует делать.
Монах поднял голову.
— Быть может, прежде всего надлежит перестать оправдывать себя.
Торговец посмотрел на него.
— И что изменится?
— Мы сами.
— А мёртвые?
Мартин опустил глаза.
— Мёртвых мы не вернём.
— Стало быть, всё это лишь ради нашего собственного облегчения?
Монах долго молчал.
— Не знаю, принесёт ли правда облегчение, сын мой. Но человек, переставший лгать себе, по крайней мере, уже не станет совершать нового зла ради сокрытия прежнего.
Гийом задумался.
Рено, до сих пор молчавший, тихо произнёс:
— А если правда погубит многих?
Этьен повернулся к нему.
— Кого именно?
Старший рыцарь не ответил.
— Наш орден? — продолжал Этьен. — Наших братьев? Наши имена?
— Вы не понимаете, какие последствия могут иметь подобные обвинения.
— Понимаю.
— Нет. Вы ещё молоды.
Этьен покачал головой.
— Восемь лет назад я был моложе. Теперь мне тридцать три года. И я устал слышать, будто молодость лишает человека способности различать добро и зло.
Рено отвернулся.
— Я не желаю спорить.
— И я не желаю.
Этьен помолчал.
— Но молчать более не могу.
Старший рыцарь ничего не ответил.
Некоторое время слышалось лишь потрескивание поленьев.
Огонь постепенно ослабевал.
Матьё посмотрел на хозяйку, словно желая спросить, не следует ли вновь подложить дров, но та едва заметно покачала головой.
Наконец старуха поднялась со своего кресла.
Все посмотрели на неё.
— Господа, — произнесла она, — вы устали. Быть может, следует отдохнуть.
— А вы, сударыня? — спросил пилигрим.
— Я привыкла мало спать.
Она повернулась к Матьё.
— Проводи наших гостей в приготовленные комнаты.
— Слушаюсь, госпожа.
Слуга взял стоявший возле двери светильник, поднёс его к камину и зажёг фитиль от пламени одного из поленьев.
Затем отворил дверь.
Гости начали подниматься.
Мартин встал с некоторым трудом. Долгое сидение и пережитое волнение, казалось, отняли у него последние силы.
Рено подошёл к нему.
— Святой отец, — произнёс он, — простите, что наш разговор принял столь печальный оборот.
Мартин посмотрел на него.
— Не вы один тому причиной, сын мой.
Он помолчал.
— И, быть может, печаль эта была нам необходима.
Рено ничего не ответил.
Пилигрим подошёл к хозяйке и низко поклонился.
— Благодарю вас, сударыня.
— За что?
— За то, что выслушали.
Старуха посмотрела на него.
— Я ведь почти ничего не говорила.
— Именно потому.
Она слегка склонила голову.
Пилигрим последовал за Матьё, который остановился у двери, дожидаясь остальных.
Мартин вышел вслед за ним.
Рено и Этьен направились к выходу вместе, но, достигнув порога, старший рыцарь остановился.
— Брат Этьен.
Молодой человек обернулся.
— Да?
— С рассветом нам предстоит продолжить путь.
— Знаю.
— Надеюсь, вы не станете принимать решений под впечатлением этой ночи.
Этьен долго смотрел на него.
— А если я принимал их все эти годы под впечатлением другой ночи?
Рено ничего не ответил.
Оба вышли.
Матьё, дождавшись рыцарей, поклонился хозяйке и последовал за гостями, освещая им дорогу.
Дверь затворилась.
В зале остались хозяйка и Гийом Ларош.
Торговец по-прежнему сидел в кресле возле стола, не поднимая головы.
Старуха некоторое время наблюдала за ним.
Потом спросила:
— Вы не желаете отдохнуть?
— Нет.
— Отчего?
Гийом пожал плечами.
— Не хочется спать.
— Что ж, оставайтесь.
Она направилась к двери.
— Сударыня, — вдруг произнёс торговец.
Она остановилась.
— Да?
— Скажите, вы верите, что человек может прожить всю жизнь, не раскаявшись?
Старуха посмотрела на него.
— Думаю, может.
Гийом поднял голову.
— В самом деле?
— Да.
— И что же тогда?
— Ничего.
Он нахмурился.
— Как это — ничего?
— Человек проживёт свою жизнь, не раскаявшись.
Гийом долго молчал.
— Но ведь это несправедливо.
Старуха посмотрела на него с некоторым удивлением.
— Отчего же?
Торговец не ответил.
Она вновь направилась к двери.
— Доброй ночи, господин Ларош.
— Сударыня...
Старуха остановилась.
— Да?
— А если тот купец не утонул?
— Вы ведь говорили, что не знаете его судьбы.
— Не знаю.
— Тогда отчего спрашиваете меня?
Гийом посмотрел на тлеющие поленья.
— Он умел плавать.
Старуха молчала.
— Он рассказывал мне об этом, — продолжал торговец. — Говорил, что в молодости переплывал широкие реки.
— Стало быть, вы знали.
— Да.
— Но ведь и искусный пловец не всегда достигает берега, оказавшись в открытом море.
Гийом кивнул.
— Знаю.
Он долго молчал.
— Я слышал, как он кричал.
Старуха не двигалась.
— Я мог бросить ему канат. Мог позвать матросов.
Он поднял голову.
— Но не сделал этого.
— Почему?
Гийом усмехнулся.
— Вы ведь знаете ответ.
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Потому что боялся.
Старуха слегка наклонила голову.
— Чего?
— Что он спасётся.
Она ничего не сказала.
Гийом опустил глаза.
— Вот видите, — произнёс он, — я тоже боялся.
Хозяйка долго смотрела на него.
— И что же теперь, господин Ларош?
Торговец не ответил.
Он сидел, глядя на угасающий огонь, словно ожидал, что там, среди потухающего пламени, ему откроется нечто такое, чего он не сумел понять за все прожитые годы.
Старуха не стала повторять вопрос.
— Доброй ночи, — произнесла она наконец.
И вышла.
Гийом остался один.
За окнами было тихо. Лишь изредка со старых карнизов падали последние капли дождя.
Он прислушивался к этому слабому, однообразному звуку.
И всякий раз, когда капля ударялась о камень, ему казалось, будто где-то далеко, за стенами замка, слышится плеск воды.
Торговец закрыл глаза.
Но сон не приходил.



Глава девятая

В которой наступает утро, но не для всех оканчивается ночь


Когда над лесом забрезжил рассвет, тучи уже рассеялись.
Ветер окончательно стих, и над влажной землёй поднялся лёгкий туман. Постепенно небо посветлело, а вслед за тем сквозь редеющие облака пробились первые лучи солнца.
Замок, ещё ночью казавшийся мрачным убежищем среди разъярённой стихии, теперь предстал в своём обыкновенном виде: старые стены, потемневшие от сырости, полуразрушенная башня, заросший двор и узкие окна, в которых отражалось бледное осеннее небо.
Матьё, проводив ночью гостей в отведённые им комнаты, успел немного отдохнуть. С первыми лучами солнца он отворил ворота и направился к конюшне.
Вскоре оттуда послышалось ржание лошадей. Слуга принялся седлать коней обоих рыцарей, приготовил верховое животное брата Мартина и мула Гийома Лароша.
Лишь пилигрим, этот вечный странник, вновь собирался пуститься в путь пешком, словно не было на земле места, где мог бы он наконец обрести покой.
Первым из гостей во дворе показался тот самый путник, чья жизнь уже много лет проходила в бесконечных скитаниях.
Он выглядел усталым, словно почти не спал, но в движениях его появилась некоторая решительность, которой прежде не было.
В руке он держал свой посох, а за плечами висела дорожная сума.
Хозяйка стояла на крыльце.
— Благодарю вас за приют, сударыня, — произнёс он.
— Доброго пути.
Пилигрим помолчал.
— Я намерен отправиться к тому монастырю.
Старуха кивнула.
— Что ж.
— Не знаю, найду ли там кого-нибудь, кто помнит случившееся.
— Этого никто не знает.
— И не знаю, что стану делать, если узнаю правду.
Она посмотрела на него.
— Ступайте.
Пилигрим опустил голову.
— Я ведь столько лет ходил по дорогам, сударыня. И всё думал, что иду к прощению.
— А теперь?
Он посмотрел на свой посох.
— Теперь мне кажется, что я всё это время уходил от него.
Старуха ничего не ответила.
Пилигрим поклонился и направился к воротам.
На пороге он однажды остановился, словно хотел обернуться, но передумал.
Вскоре его фигура скрылась за поворотом дороги.
Вслед за ним появился брат Мартин.
Он нёс дорожную суму и шёл медленно, словно за одну ночь состарился на несколько лет.
Остановившись перед хозяйкой, монах снял капюшон.
— Сударыня, — произнёс он, — я хотел бы поблагодарить вас.
— Не стоит, святой отец.
— Нет. Позвольте.
Он помолчал.
— Я много лет думал, что раскаяние заключается в том, чтобы помнить о собственном грехе.
Старуха смотрела на него.
— Теперь же мне кажется, что помнить недостаточно.
— Быть может.
— Я намерен исповедаться. Не так, как делал прежде, обходя молчанием самое тяжёлое.
Она кивнула.
— Что ж.
Мартин опустил голову.
— Только не знаю, сумею ли произнести всё.
— Это вам предстоит решить самому.
Он горько улыбнулся.
— Да. Именно этого я и боялся.
Старуха ничего не ответила.
Монах поклонился, с некоторым трудом взобрался на своё животное и направился к воротам».
Но, сделав несколько шагов, остановился.
— Сударыня...
— Да?
— Помолитесь за Луку.
Она посмотрела на него.
— Помолюсь.
Мартин перекрестился.
И ушёл.
Рено и Этьен появились вместе.
Оба были одеты в дорожные плащи с красными крестами. Во дворе их ожидали осёдланные кони.
Но держались рыцари теперь так, словно между ними пролегла незримая граница.
Рено подошёл к хозяйке.
— Благодарим вас за гостеприимство.
— Да хранит вас Господь.
Он поклонился.
Этьен задержался.
— Сударыня, — произнёс он, — позволите спросить?
— Разумеется.
— Вы считаете, что человек вправе нарушить клятву, данную именем Христа?
Старуха посмотрела на него.
— Я не богослов, господин рыцарь.
— Знаю.
— Тогда отчего спрашиваете?
Этьен помолчал.
— Потому что мне кажется, будто я всю жизнь искал человека, который разрешил бы мне поступить по совести.
Старуха слегка наклонила голову.
— И нашли?
Он покачал головой.
— Нет.
— Быть может, потому, что никто не вправе сделать это за вас.
Этьен долго смотрел на неё.
Потом поклонился.
— Прощайте, сударыня.
— Прощайте.
Он направился к воротам.
Рено ждал его возле лошадей.
Некоторое время оба стояли молча.
Потом старший рыцарь произнёс:
— Нам предстоит долгий путь.
Этьен кивнул.
— Да.
— Надеюсь, вы не забыли о долге.
Молодой человек посмотрел на него.
— Нет, брат Рено. Впервые за много лет я намерен вспомнить о нём как следует.
Рено ничего не ответил.
Они сели на коней.
И вскоре скрылись за поворотом дороги.
Последним должен был уехать Гийом Ларош.
Однако время шло, а он всё не появлялся.
Матьё вывел из конюшни его мула, проверил подпругу, поправил поклажу и стал ждать.
Прошло около получаса.
Наконец слуга вошёл в большую залу.
Торговец сидел возле стола, в том самом кресле, где оставался с минувшей ночи.
Огонь в камине давно погас.
Гийом смотрел на серую золу.
— Господин Ларош, — произнёс Матьё, — ваш мул готов.
— Хорошо.
Но не поднялся.
Слуга подождал.
— Господин?
— Ступай.
— А вещи?
— Оставь пока.
Матьё поклонился и вышел.
Через некоторое время в залу вошла хозяйка.
Она остановилась у двери.
— Вы не уезжаете?
Гийом поднял голову.
— Не знаю.
— Отчего?
Он долго молчал.
— Всю ночь мне казалось, что я слышу шум воды.
Старуха подошла к окну.
— После такого дождя ручьи разлились.
— Нет.
Он покачал головой.
— Не ручьи.
— А что же?
Гийом посмотрел на неё.
— Море.
Она ничего не сказала.
— Я слышу, как он кричит.
— Купец?
— Да.
Старуха медленно повернулась.
— Вы говорили, что слышали его крик в ту ночь.
— Слышал.
— А потом?
Гийом опустил глаза.
— Потом старался не вспоминать.
Он помолчал.
— Странное дело, сударыня. Я помню его лицо, помню, как он говорил со мною о своей жене, о доме, который собирался купить. Помню даже, как он смеялся. А вот крика его столько лет словно и не было.
Старуха слушала.
— И нынче ночью, — продолжал торговец, — стоило мне закрыть глаза, как я услышал его снова.
Он провёл ладонью по лицу.
— Я думал, что давно забыл.
Хозяйка подошла к камину.
Она взяла два сухих полена, оставленных Матьё возле очага ещё ночью, и положила их на железную решётку. Затем позвала слугу и велела принести углей из кухонного очага.
Матьё исполнил приказание.
Вскоре огонь вновь занялся.
Старуха вернулась в своё кресло.
Гийом сидел неподвижно.
— Сударыня, — произнёс он наконец, — скажите мне одну вещь.
— Какую?
— Если человек совершил зло и прожил после этого двадцать лет, не испытывая раскаяния, значит ли это, что совести у него нет?
Старуха помолчала.
— Не знаю.
— А если совесть вдруг заговорила?
— Тогда, быть может, она прежде молчала не потому, что её не было.
Гийом поднял голову.
— А почему?
— Потому что человек не желал её слушать.
Он долго смотрел на неё.
— Я не хочу уезжать.
Старуха кивнула.
— Что ж.
— Вы позволите мне остаться?
— Разумеется.
— Надолго?
— Сколько пожелаете.
Гийом посмотрел на дверь.
— А если захочу уйти?
— Ворота открыты.
Он опустил глаза.
— Да.
Некоторое время оба молчали.
Потом торговец вдруг спросил:
— Сударыня, кто вы?
Старуха посмотрела на него.
— Хозяйка этого дома.
— Нет. Я спрашиваю не об этом.
— А о чём?
Гийом не ответил.
Она тоже не стала продолжать разговор.
Солнце уже поднялось над лесом.
В мокрых ветвях перекликались птицы.
Наконец хозяйка встала.
— Отдохните, господин Ларош. Вы, должно быть, не сомкнули глаз.
— Не сомкнул.
— Матьё проводит вас, когда пожелаете.
Она направилась к двери.
Гийом остался сидеть возле камина.
Во дворе слуга по-прежнему ожидал возле навьюченного мула.
Хозяйка вышла на крыльцо.
— Госпожа, — спросил Матьё, — что делать с вещами господина Лароша?
— Оставь пока.
— А с мулом?
— Отведи обратно и накорми.
Матьё поклонился.
Потом нерешительно произнёс:
— Он останется?
— Пока да.
— Надолго?
Старуха посмотрела на окно большой залы.
За ним теплился огонь.
— Не знаю.
Слуга помолчал.
— А если захочет уйти?
— Тогда уйдёт.
Матьё опустил голову.
— Как угодно, госпожа.
Она медленно вернулась в дом.
В большой зале торговец всё ещё сидел возле стола.
Некоторое время он смотрел на огонь, затем протянул руку к своему дорожному мешочку, оставленному возле кресла.
Он развязал его и вынул две игральные кости.
Те самые, которыми ещё минувшей ночью путники решали, кому надлежит рассказывать историю.
Гийом положил одну кость на стол, а другую задержал в ладони.
Долго рассматривал её.
Потом бросил.
Выпала единица.
Он усмехнулся.
— Опять мне начинать.
Старуха, вошедшая в залу, остановилась возле двери.
— Что вы сказали?
Гийом поднял голову.
— Ничего, сударыня.
Он посмотрел на кость.
— Просто подумал, что минувшей ночью мне выпало рассказывать первым.
— Да.
— А ведь я рассказал не всё.
Старуха подошла к своему креслу.
— Не всё?
Гийом покачал головой.
— Нет.
Она села.
— Что же вы утаили?
Он долго молчал.
Потом произнёс:
— Я рассказал вам, как столкнул купца в море. Как завладел его серебром. Как сделался богатым.
— Да.
— Но я не рассказал всего, что произошло после.
— После того, как вы разбогатели?
— Нет.
Он поднял глаза.
— После того, как я услышал его последний крик.
За окнами стояло ясное осеннее утро.
В камине тихо потрескивали поленья.
Старуха сложила руки на коленях.
— Что ж, господин Ларош, — произнесла она. — Я слушаю.
И торговец начал рассказывать.



Эпилог

Впоследствии никто не мог сказать с достоверностью, что стало с Гийомом Ларошем.
Одни уверяли, будто он умер в том замке, не прожив и месяца после памятной ночи. Другие рассказывали, что много лет спустя встречали человека, весьма похожего на него, в одном из приморских городов. Третьи полагали, что торговец, измученный угрызениями совести, оставил всё своё имущество и удалился в монастырь.
Но ни одно из этих свидетельств не было подтверждено.
Известно лишь, что тем осенним утром четверо путников покинули замок, а пятый остался.
Сам же замок, по уверениям жителей окрестных селений, ещё долгие годы возвышался на том же холме, где стоял задолго до описанных событий.
И рассказывали, будто в ненастные осенние ночи в одном из его узких окон неизменно можно было увидеть слабый огонёк.
Кому принадлежал этот свет и для кого его зажигали, никто не знал.