Мы все подранки, не святые

Давным-давно вся жизнь — иначе:
Кто любит — мучится, кто плачет —
Тот не от боли, а от счастья,
Что ворвалось стрелою страсти.
А кто смеётся — тот в тоске,
И слёзы сохнут на щеке.
Не каждый терпит в сердце стрелы,
Но, впрочем, всё ж не в этом дело.
Одним — бессмертный свет в душе,
Другим — кончина в шалаше.
И только утром, в тишине,
Поняв, что дело не в вине,
А в этой вечной кутерьме,
Где смерть с любовью наравне
Вонзают стрелы в Божий свет
И в тех, кто нёс тяжёлый крест.
Где в том трактире шум и дым,
Мы все подранки, не святые.
Считает каждый: «Я один»,
На самом деле все — другие.
И только небо, как всегда,
Хранит молчание тогда,
В котором смерть и жизнь — одно,
Как в том трактире, где вино.
Придёшь — и выпьешь, и поймёшь,
И оттого бросает в дрожь,
И та стрела, что ты найдёшь, —
В твоей груди, как острый нож.

…А поутру с трудом проснулись,
Взглянув в колчаны, усмехнулись:
Одни нашли в груди любовь,
Другие — смерть. И тут же вновь
Пошли по свету, кто куда,
Не разбирая — кто, когда.
И жизнь пошла, как колесо:
Кого-то вверх, кого на дно.
А между спиц — немая тень,
Там где остался скорбный день.
Те, кто любили, но не жили,
Кто жили вместе — не любили.
Но кто цветёт и любит пуще —
Тот дарит свет в кромешной гуще.
И только к вечеру, устав,
Идут к лужайке, чтоб сидеть
Здесь долго, пить и захмелеть,
Допив вино, беспечно петь,
В которых смерть и жизнь — одна,
В любовном мире не до сна.
Что кто-то в поле вышел, в ночь
И сбросил с сердца стрелы прочь —
Но в темноте не видел, чьи
Лежали стрелы-огоньки.
И поднимались те, кто выжил,
А кто вознёсся — тот не слышал,
Как в тишине, в ночной глуши,
Стрела врастала в глубь души.

И стало ясно всем в конце,
Что жизнь и смерть в одном кольце,
И стрелы в яростном огне,
Сгорая, падали к земле.
Я тот трактир узрел во сне.
Свет, прорастающий сквозь мглу,
Вернул мне день, развеял тьму.