Ведомство недостающей строки

---------
Ведомство недостающей строки

Семь поэм по «Капитанской дочке»

Пролог. Неявившийся сержант

Мать ещё носила
ребёнка под сердцем.
В полковой книге
он уже служил.
Писарь вывел:
«Гринёв. Сержант».
Затем спросил:
— Где сам?

Младенец толкнулся.
Мать придержала живот.
В графе «Место службы»
уже сохли чернила.
— В отпуске,
сказали писарю.
Он внёс срок:
до окончания ученья.

Прошло шестнадцать лет.
В гостиной
кипело медовое варенье.
Отец достал календарь,
нашёл старое назначение.

— Не туда.

Сержанта направили
в другую сторону.
В карман положили
паспорт и письмо.
Мать — пирожки.
Ведомство исправило
место службы.
Графу «Человек»
не завели.

Первая поэма. Дело о тулупе

На подоконник
канцелярии положили
заячий тулуп.

— Владелец?

Савельич назвал Петрушу.
— Получатель?

За окном
белела пропавшая дорога.
Мужичок без имени
нашёл в метели
дым от жилья.

Постоялый двор.
Тёплая печь.
Хрипящие лошади.

Юноша протянул
вожатому тулуп.
Старик ухватился
за почти новый ворот.
— Он же пропьёт!

На чужих плечах
лопнула нитка.
Гость засмеялся.
Савельич поморщился,
будто треснула
кожа самого Петруши.

Ведомство искало
основание выдачи.

— Плата за дорогу?
— Нет.
— Долг?

Юноша смотрел,
как человек
стягивает узкие полы.

Писарь поставил:
РАСХОД БЕЗ НУЖДЫ.

Прошли месяцы.
На площади
уже стояла виселица.
Тот самый вожатый
узнал молодого офицера.
Из папки
выпала прежняя справка.
По снегу покатилось:
БЕЗ НУЖДЫ.

Вторая поэма. Отдел одинаковых ответов

У крепостного вала
капитан Миронов
подтянул старый ремень.
Василиса Егоровна
подвела Машу.

— Благослови дочь.

Трижды перекрестил.
Поцеловал.
— Будь счастлива.

Маша ещё держала
отцовский рукав,
когда с вала
загремела пушка.
На площади
потребовали новой присяги.
Капитан выпрямился.
— Нет.

Его повели
к деревянной перекладине.
Василиса Егоровна
рванулась следом.
У сапога
сорвалась тесёмка.
Она не заметила.

В ведомстве
поспешили с записью:
ОТКАЗ УСТАНОВЛЕН.

Подвели Гринёва.
Верёвка коснулась шеи.
Савельич упал
перед чужими сапогами.
— Возьмите меня.

Пугачёв подал знак.
Петлю сняли.
Молодой офицер
пошёл к воротам,
не чувствуя ног.

Позднее Пугачёв
потребовал обещания:
не выступать против него.
Гринёв не отвернулся.
— Не могу обещать.

Ведомство достало
прошлую запись.
Поставило рядом:
НЕ ПРИСЯГНУЛ.
НЕ ОБЕЩАЛ.

— Считать одинаковыми?

Писарь вывел
между ними черту.
Попробовал добавить равенство.
Перо зацепило
жёсткое волокно бумаги.
От нажима
расплылась клякса.

Он засыпал её песком.
Два листа
пришлось разложить отдельно.
На одном
чернила уже высохли.
На другом
ещё пачкали пальцы.

Третья поэма. Реестр живого имущества

Савельич пришёл
с подробной ведомостью.

Мундир.
Бельё.
Погребец.
Шуба.
В нижнем углу:
«Заячий тулуп —
пятнадцать рублей».

Читавший споткнулся.
Пугачёв поднял голову.

— Опять тулуп?

Старик расправил
дрожащие пальцы.
Он не вычеркнул
ни одной вещи.
Рваный лист
полетел ему в лицо.

— Сниму с тебя
саму кожу!

Савельич наклонился,
подобрал бумагу.
По сгибу
тянулась грязь.
— За хозяйство
мне отвечать.

Пугачёв отвернулся.
Петруша засмеялся
от пережитого страха.

Старик разгладил
перепачканный счёт.
Под последней вещью
место ещё было.
Петруша дышал рядом.
Савельич провёл
ногтем по пустоте.

Ничего не дописал.
Под последней вещью
оставался пустой угол.
Савельич сложил лист
именно этим углом наружу.

Четвёртая поэма. Просьба о терпении

В Оренбурге
старый начальник
расстелил карту.

Гринёв просил
солдат для Маши.
За её спиной
уже щёлкал
швабринский замок.

Начальник разъяснял
расстояние до крепости.
Сухой ноготь
полз по бумаге,
обходя овраги.

— Потерпите.

За окном
в карете
зябла упряжная лошадь.
Гринёв смотрел
на чернильную точку,
где держали Машу.

Начальник сложил карту.
Бумага загородила
весь её дом.

В ведомстве записали:
МЕРЫ НЕЦЕЛЕСООБРАЗНЫ.

Гринёв вышел.
За ним
не пошёл ни солдат.
Савельич догнал
у самой дороги.

— Один не езди.
Петруша не ответил.
Старик переставил
свой узел
в его сани.

Пятая поэма. Справка о жене

В доме коменданта
всё ещё висел
его старый диплом.
Под ним Швабрин
в казачьем кафтане
поднёс гостю водку.

Гринёв отвернулся.

— Где девушка?

— Больна.
— Отворяй.

Швабрин полез
в оба кармана.
Ключа не оказалось.

Пугачёв ударил ногой.
Замок вылетел.

На голом полу
сидела Маша
в рваном платье.
Перед нею — кувшин,
на нём хлеб.

Она подняла голову.
Гринёв шагнул вперёд.

— Моя жена,
торопливо сказал Швабрин.

В ведомстве
уже приготовили строку:
СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

Маша потёрла
онемевшие колени.
Сломала прилипшую крошку
двумя пальцами.
Ей не сразу
дался голос.

— Он мне
не муж.

Швабрин опустился
перед Пугачёвым
на колени.

— Выходи. Вольна.

Маша посмотрела
на него.
Узнала.

Кто-то успел подхватить
её обмякшие плечи.

Ведомство дописало:
ОСВОБОЖДЕНА.

Кувшин остался
на полу.
Хлеб — на кувшине.

В соседней комнате
висел отцовский диплом.
Рама висела ровно.

Шестая поэма. Допрос недостающего имени

В Казани
Гринёва привели
к большому столу.
Железная цепь
била по ногам
на каждом шаге.

У секретаря
перо торчало
за правым ухом.

— Почему вас
пощадили одного?

Петруша рассказал
о буране.
О проводнике,
нашедшем дым.
О заячьем тулупе.

Перо записало:
ЗНАКОМСТВО ПОДТВЕРЖДЕНО.

— Зачем вы
ездили с ним?

Гринёв вспомнил
замок на двери,
кувшин под хлебом,
Машу на голом полу.
За дверью канцелярии
скрипнул стул.
Он представил Машу
перед тем же столом,
напротив Швабрина.

— Продолжайте.

Гринёв разжал губы.
Вместо ответа
положил руки
на край стола.
Из коридора
загремели цепи.

Вошёл Швабрин.
Недавние чёрные волосы
стали седыми.
Борода спуталась.
На худой шее
болтался слишком широкий ворот.

Он называл
города, заставы,
Гринёва, награды.
Обвинял ровно,
хотя голос ослабел.

Секретарь подвинул
чистый лист
к самому краю.
Имя Маши
не произнёс никто.

— Другие свидетели?

Гринёв посмотрел
на побелевшие пальцы.
Швабрин поднял цепь,
чтобы сделать шаг.
Секретарь поставил прочерк.

К вечеру
дело стало толще.
Петруше затянули цепь.
Прочерк остался сухим,
пока остальные строки
пачкали пальцы.

Седьмая поэма. Жалоба капитанской дочки

В осеннем саду
белая собачка
метнулась Маше
прямо под ноги.
Она отшатнулась,
сбила складку подола.

— Не бойтесь,
она не укусит.

На скамье
сидела незнакомка
в белом платье
и тёплой душегрейке.
На коленях —
сложенные руки.

— Вы с родными?

— Одна.

— А родители?

Маша выровняла подол.
Пальцы не слушались.

— Нет их.

Незнакомка подвинулась.
Собака легла
у её ног.

— О чём просьба?

— О милости.

Маша вынула бумагу.
Незнакомка начала читать
с открытой улыбкой.
Вдруг губы сжались.
— Гринёв?
Он виновен.

— Неправда!

Собачка вскочила.
Дама подняла глаза.
Маша всё ещё
стояла перед ней.
Не прятала лицо.

Она назвала
дверь с замком,
хлеб на кувшине,
дорогу через степь,
неуслышанный ответ.

— Его спросили.
Он меня
не назвал.

Женщина держала
судебную бумагу
двумя пальцами.
Теперь положила
на неё ладонь.

Заломился угол.
Она разгладила его,
не отрывая взгляда
от Маши.
— Где остановились?

На песчаной дорожке
остался след лапы.
Маша вытерла
о рукав
влажные пальцы.
В ведомстве
ещё ждали решения.
Садовая скамья
уже опустела.

Эпилог. Два отца

Во дворце
государыня протянула Маше
письмо с печатью.

— Отвезите сами
будущему свёкру.

Маша взяла конверт
обеими руками.
Сургуч был холодным.
Письмо надлежало
вручить лично
отцу Петруши.

В постоялой комнате
Савельич собирал узлы.
Внизу стучали подковы.
За окном
осень мокрила стекло.

— Кого-то разбудить?

— Бумагу принесите.

Старик нашёл
чистый лист,
подал перо.

Маша написала:
«Папенька,
Петрушу отпускают».

Пальцы задержались
на последней букве.
Она вспомнила
отцовский рукав,
три коротких креста
над склонённой головой.

«Будь счастлива».

— Ещё один, — сказала Маша.

Савельич посмотрел
на неё.
Достал из сумки
второй лист.

Маша взяла его.
Сама написала:
«Папеньке».
Савельич сложил
дорожные бумаги.
Первый конверт
остался сверху.

Второй Маша
развернула ещё раз.
Перо зацепилось
за старый сгиб.
Под первой строкой
она дописала:

«Постараюсь».