Это другое!

Где-то же оно у меня было, «это другое»,
так хорошо и ясно разложенное  по полочкам,
лежащее там годами в тишине и покое,
так всё легко и понятно объясняющее –
всем,
а не только дипломатам и политикам,
или  всяким-разным «наукаимеетмногогитикам»…

Где-то далеко, в тупиках памяти
оно размазано тонким-тонким слоем,
как будто «это другое» покрыто глянцем.
Придержи его ладошкой, покрепче,
а то возьмёт да и вырвется
солнечным протуберанцем.

И тогда всё-всё-всё, что так старательно
выдавали за мирную и правильную картинку,
пойдёт рябью, а потом пойдёт трещинами,
заскрипит, как заезженная пластинка,
а потом и вовсе сыграет  в адронный коллайдер,
где-то там – как будто бы далеко –  да ладно!
Это же рукой подать,  это рядышком, на Женевщине.

По карте – так и вовсе ладошкой накроешь –
а потом, как взвоешь –
кусается немецкая овчарка
красивыми фарфоровыми зубами…

Говорят,  нынче в Европах было жарко,
но не так же, как в какой-нибудь там Зимбабве,
или ещё где-то там, на Гоа или Ба;ли.
Где-то там, где нам совсем не по чину,
ну, так мы там и не бывали.

Да и куда нашему кувшину
со своей славянской харизмой  в калашный ряд.
А правда, что калаши наши по всему миру  говорят?

Говорят, говорят…
Говорят, что сама, самая главная
(как её зовут-то?  Урсулафондерлях?)
днём кричит,  а ночью уговаривает свой страх,
она нежно кормит его голубыми таблетками,
и  ласково заливает радужными микстурами,
прописанными ей всякими толерантными дурами.

Но – ЭТО ДРУГОЕ!
Потому что нынче раздувание войны – это дело благое,
непонятное изгоям и прочим разным гоям.

Только ей ночами всё чаще страшное снится,
оседает сон на бровях и ресницах,
на густых усах оседает тоже –
а ты не знал, что каждое утро она бреет
свою унтерлаевскую… харизму?

Ей снится, будто  стоит у её порога  страшный Иван,
не то с ружьём, не то с большой клизмой…
И говорит – ну что, дождалась меня,
майне либе урсулафондерляйен?
Теперь не отвертишься
Буду любить тебя до самой весны!
А, может быть до самой смерти…

Но, на самом интересном сон прерывается
и  пропадает в каком-то странном тумане,
в котором пропадают все прерванные сны.

Вот  по утрам  она в бундестаге и беснуется –
а вдруг Иван передумает и не придёт?
Волнуется.
Не одна же она надеется –
говорят,  по всей Германии
по утрам все Урсулы
на всякий случай бреются.

Но ЭТО ДРУГОЕ!