Выворот в котёл

Я толкнул дверь бедром, и кухня втянула меня вместе с холодом. Очаг горел без хозяйки. На ее месте хозяйничали трое. Один с рылом, второй с рогами, загнутыми внутрь, третий в перьях, которые давно перестали быть птичьими. Они перебрасывали друг другу шар из мутного стекла. Внутри шара медленно переворачивался мир — вспыхивали огни, капля ползла по внутренней стороне. Шар звенел, когда его ловили когтем, и тогда внутри шара что-то проваливалось.
В стороне, для отвода глаз, для нищих у порога, булькала похлебка — вода, в которой когда-то побывала крупа. Ее мешали слишком старательно, с поклоном, бормотанием. От старательности она становилась еще беднее.
За моей спиной висел мешок.
Со мной пришел второй. Высокий, алчущий до осквернения. Он сразу начал издеваться. Хохотал над бормотанием зверей, передразнивал их причитания, стянул со стола миску и разбил о край очага. Потом еще одну. Потом опрокинул ногой лохань.
— Давай старейшего, — крикнул он зверям. — Не эту воду для хромых у ворот, а то, что прячешь под днищем, первый навар, тот, что еще до огня был вином!
Звери не обижались. Чем сильнее был их прежний рев, тем точнее теперь их движение у печи. Плененный бог отличается от убитого чудовища. Убитый идет в бульон, его плоть растворяется без остатка. Пленный остается цел, но в ином качестве — он размешивает, он раздувает меха, он держит шар, в котором тонет мир. Их поражение стало упряжью.
Я пришел сюда скинуть годы. Я приготовил шею, подставил темя под котел, будто под водопад, из которого можно выйти другим. Тридцать лет лежали на моих плечах, как чужой плащ, мокрый, тяжелый. Я хотел, чтобы его сняли.
Второй толкнул меня к огню.
— Смотри, — сказал он.
В котле, сквозь пену, проступил образ. Женщина, которой еще нет. Ее тело было собрано из всех небес сразу, но без слащавости, без завершенности, с той нервной неточностью, которая бывает у живых, когда они еще не знают, что их видят. Она стояла спиной, и свет падал ей между лопаток, и от этого света у меня свело скулы. Я хотел жить дальше только для того, чтобы войти в ту комнату, где она будет стоять так.
И тогда я вспомнил лес.

* * *

Кедровая ветвь хрустнула под моим прыжком. Смола брызнула. Страж рухнул. Я сидел на нем верхом, вдавив колено в основание шеи, где шерсть переходила в жесткий, как кора, загривок. Зверь не выл. Он дышал ровно, и от этого ровного дыхания весь лес продолжал дрожать, будто его легкие были растянуты на лиги окрест.
Тот, кто поставлен высшей волей, не умирает сразу. Он слушает.
— Ты слышишь? — спросил страж, и голос его оказался сдвоенным, словно два языка сплетались внутри. — Я слышу, как за три хребта кедр роняет шишку. Как муравейник просыпается. Как ты боишься, что я замолчу.
Глаза у него были янтарные, с вертикальной щелью, но зрачок в них пульсировал человеческим испугом. Смесь эта жгла.
Он заговорил снова, торопливо, пока лезвие еще покачивалось у его горла.
— Оставь. Я буду твоим. Хочешь, отдам деревья? Все. Я знаю, где какой корень спит, где смола слаще, где стволы сходятся в купол. Я поведу тебя сквозь чащу, как сквозь собственное нутро. Я стану псом, стану вьючным, стану рабом, только не разлучай мою голову с именем. Привяжи меня.
Предложение лилось и лилось. В нем была не мольба зверя, а расчет существа, которое слишком долго стояло на пороге дивного сада, исполняя высшую волю. Он предлагал службу. Превращение из стоящего на страже в везущего.
Лезвие дрогнуло. Жрецы знают этот выбор: хаос впрягается в порядок, становится тягловой силой. Убитое чудовище дает только шкуру и тишину. Одно переходит в быт, становится колесом, теплом очага. Другое остается кучей костей.
Я тогда выбрал второе. Я перерезал ему горло и положил голову в мешок. Голова была тяжелой, как будто лес целиком вошёл в нее.
По дороге к кухне мешок стал тяжелее. Внутри кто-то ворочался и шептал:
— Теперь моя свобода полностью в твоей власти. Убеди второго сохранить мне жизнь.
Я нес его на спине, и каждый шаг отдавался в моей шее его дыханием.

* * *

Упряжь ждала меня за дверью кухни, хотя я не помнил, когда успел ее собрать.
Она была сделана из той, что родила всё. Не доски. Вывернутая наизнанку плоть праматери, чьи бока теперь стали бортами, чья глубина стала моим ложем. Я стоял босыми ступнями на теплом, которое еще недавно было чревом. Повозка не скрипела.
Впереди — четверо. Когда-то они приходили разрывать, оспаривать мое имя. Теперь их шеи в петлях из той же плоти. Один с головой быка, второй с крыльями, срезанными под корень, третий — весь в чешуе, четвертый — безликий, с голосом ветра в утробе. Они бегут. Их спины блестят от напряжения.
Я держу их ровным ритмом собственного дыхания, и каждый их шаг отзывается у меня в  груди. Когда быкоголовый спотыкается, у меня сводит низ живота. Когда чешуйчатый вскидывает голову — у меня вспыхивает кровь в висках.
Рядом, не в упряжи, а вровень, идут трое. Они не тянут. Они сопровождают.
Ярость — впереди справа, голая по пояс, в поту, с волосами, налипшими на лопатки. Ужас — слева, тонкий, почти прозрачный, с вечно приоткрытыми губами, он не смотрит вперед, он смотрит на меня. Резня — позади, огромная, тяжелая, в доспехах из сваренных друг с другом панцирей, ее бедра трутся о борт повозки при каждом толчке.
Это не свита. Это я сам, вынутый наружу. При жизни они жили во мне, как огонь в очаге, теперь они выведены из очага и бегут рядом, как псы. Ярость смеется, и ее смех совпадает с моей судорогой наслаждения. Ужас дрожит, и эта дрожь оказывается моей собственной дрожью, только видимой.
И вот выворот.
Сначала мне казалось, что я везу их. Потом — что они везут меня. Потом я увидел, что повозка едет внутрь. Борта из плоти праматери смыкались, и я въезжал в себя через них, как через ворота. Четверо тянули меня в мое собственное чрево. Трое, бегущие рядом, оказались внутри меня, а я — внутри них. Колесо крутилось по моей коже.
Мешок с головой стража висел на крюке повозки и раскачивался.
Второй, мой спутник, расхохотался и ударил кулаком по котлу. Котел зазвенел.
— Довольно игр, — крикнул он в пустоту, где должна была быть хозяйка. — Черти круг, бормочи таблицу!
Тогда из угла, из тени, где копилась сажа, вышла она. Хозяйка. Она не вошла — она вывернулась из сажи, как из изнанки. Старая, но с таким телом, которое помнит, как быть молодым, и презирает эту память.
Она начертила круг. Поставила в него разную дрянь — склянки, рога, обугленные кости. Склянки зазвенели сами. Она раскрыла книгу и начала декламировать:
— Единицу в десять превращай, два в стороне оставь, три выкинь вон...
Это была чепуха умножения. Полное противоречие, одинаковая тайна для умных и глупцов. Я слушал и чувствовал, как у меня начинает кружиться голова. Не от смысла. От того, что смысла нет, а действие есть.
Она лила в кубок темное, густое, старое. От кубка шел легкий огонь, без тепла.
— Глотай, — сказала она мне. — Не останавливайся.
Второй наклонился к моему уху:
— Выпьешь — увидишь ее живой. Каждую встречную примешь за ту, из котла. Это и есть омоложение. Не годы скинешь. Желание вернешь.
Я взял кубок. Поверхность зелья была неподвижной и показывала ту женщину, которой еще нет. Я хотел наклониться и войти туда лицом.
В этот миг мешок за моей спиной дернулся сильно, разорвался. Голова стража выкатилась на пол кухни и легла у моих ног. Янтарные глаза были открыты. Они смотрели не на меня, а в котел.
Я не выпил.
Я опрокинул кубок в раскрытую пасть головы. Темное влилось в нее, заполнило разрез на шее, потекло по янтарным глазам. Голова судорожно глотнула. Чешуя на ее загривке встала дыбом, шерсть задымилась.
Трое зверей, игравших шаром-миром, замерли. Шар выскользнул из их когтей и покатился по полу. Он катился ко мне, стеклянный, пустой внутри, звенящий. Я наступил на него босой ступней.
Шар не разбился. Он прогнулся под весом и принял форму моей ступни, а потом втянул ее внутрь. Пол подо мной оказался его внутренней стороной.
Я стоял одной ногой в мире, который только что был игрушкой у зверей, а другой — в кухне. Повозка из плоти праматери, стоявшая за дверью, въехала сквозь дверь внутрь котла, хотя котел был меньше повозки. Четверо тягловых рванули и втащили меня за собой.
Я не сопротивлялся. Я лег рядом с головой стража, которая теперь дышала моим дыханием, и обнял ее, как обнимают того, кому обещал службу и кого убил.
Второй смотрел на нас сверху, из круга, который уже смыкала хозяйка, и его лицо впервые стало серьезным.
Огонь под котлом поднялся и лизнул край.