UNA NOX. Главы пятая и шестая

Глава пятая


О рыцарском слове и о том, сколь различны бывают причины человеческого молчания


Этьен ещё стоял у дальнего окна, куда подошёл вслед за братом Мартином. Слова монаха о клятве, данной ради сокрытия зла, не выходили у него из головы.
— Пойдёмте к огню, брат Этьен, — негромко сказал Мартин. — Здесь холодно.
Молодой рыцарь кивнул. Они отошли от окна и возвратились к остальным, расположившимся за столом возле камина. Рено сидел, сложив руки на груди; Гийом Ларош перебирал пальцами край дорожного мешочка. Пилигрим грел ладони над чашей, а хозяйка наблюдала за пламенем.
Буря несколько ослабела. Дождь всё ещё шумел по крыше, однако ветер уже не бил в ставни с прежнею яростью. Матьё, по знаку хозяйки, подложил дров в камин и бесшумно удалился.
Гийом достал из дорожного мешочка свои две кости.
— Продолжим, господа? — предложил он. — Или после монастырской истории нам надлежит разойтись по комнатам и предаться покаянию?
— Не всем оно было бы во вред, — заметил брат Мартин, стараясь придать голосу прежнюю весёлость.
Гийом первым бросил обе кости на стол; затем их по очереди взяли Мартин, пилигрим, Этьен и, наконец, Рено. Наименьшее число очков выпало старшему рыцарю.
— Вот и определился наш следующий рассказчик! — весело объявил Гийом, собирая кости и убирая их в дорожный мешочек.
Рено нахмурился. По всему было видно, что выпавший ему жребий пришёлся не по душе.
— Признаюсь, господа, — произнёс он после некоторого молчания, — я не мастер рассказывать истории.
— Тем лучше, — отозвался Гийом. — Быть может, вы окажетесь кратким рассказчиком. После святого отца мы успели узнать, что даже монастырская жизнь способна вместить немало печалей.
Мартин опустил глаза. Этьен же, всё ещё помнивший их недавний разговор у окна, пристально посмотрел на Рено.
— Хорошо, — произнёс старший рыцарь. — Я расскажу вам об одном случае, происшедшем много лет назад в городе, где мне довелось служить.
Он говорил медленно, с той осторожностью, какая бывает свойственна человеку, который прежде всякого слова спрашивает себя, нельзя ли обойтись без него.
— Город стоял близ восточного берега Средиземного моря. Там жили христиане разных земель, мусульмане и евреи. Они не всегда ладили между собою, но торговали на одних улицах, пользовались одними колодцами и в мирные дни редко задумывались о том, как легко сосед может сделаться врагом.
Рено остановился, словно выбирая, с чего начать.
— Однажды в городе исчез младенец. Через несколько дней его нашли мёртвым. А вскоре пошёл слух, будто ребёнка похитили евреи и убили ради тайного обряда.
— Кто пустил этот слух? — спросил пилигрим.
— Никто не мог назвать первого человека, — ответил Рено. — Один будто бы слышал от стражника, другой — от служанки, третий клялся, что ему поведал сам очевидец. К вечеру люди повторяли обвинение уже как несомненную истину.
— Но доказательства были? — спросил брат Мартин.
— Нет, святой отец.
Монах нахмурился.
— Подобная клевета и прежде стоила невинным людям жизни. Достаточно обвинить целый народ в том, чего он не совершал, и найдутся желающие счесть убийство благочестивым делом.
— Так и произошло, — сказал Рено. — Толпы собрались у еврейского квартала. Кто-то принёс оружие, кто-то факелы. Городские власти медлили. Некоторые священники пытались остановить людей, но их не слушали.
— А вы уверены, что обвинение было ложным? — спросила хозяйка.
Рено поднял на неё глаза.
— Уверен, сударыня.
— Откуда же вам это известно?
Он не ответил тотчас.
— Мне были известны обстоятельства, которых не знали горожане, — произнёс он наконец, тщательно избегая взгляда Этьена.
Этьен слегка подался вперёд.
— Вы знали о них ещё прежде, чем горожане услышали эту клевету, брат Рено, — негромко сказал Этьен. — Не говорите так, будто узнали правду после случившегося.
Старший рыцарь повернулся к нему.
— Вы хотите поправить мой рассказ?
— Я хочу, чтобы в нём не было новой лжи.
— Брат Этьен, — сухо сказал Рено, — предоставьте мне закончить.
Молодой рыцарь умолк, но взгляда не отвёл.
Рено продолжал:
— В том городе жил пожилой еврей по имени Исаак. Он давал деньги в долг и вёл дела со многими христианскими семействами. Его жена, молодая женщина по имени Мириам, ожидала ребёнка. Когда по улицам пошли вооружённые люди, Исаак обратился к одному знакомому рыцарю и попросил помочь жене покинуть город.
— Он просил защиты для обоих? — уточнила хозяйка.
— Нет. Прежде всего для неё. Он полагал, что сам ещё сумеет укрыться у родственников.
— И рыцарь обещал? — спросил пилигрим.
— Обещал.
— Но не помог? — продолжал странник.
— Нет.
— Отчего же?
— Тому рыцарю велели не вмешиваться, — ответил Рено. — И он подчинился.
Гийом, до сих пор молчавший, поднял брови.
— Странно слышать это от вас, господин рыцарь. За ужином вы говорили, что никакие обстоятельства не оправдывают бесчестия.
— И теперь говорю, — отрезал Рено.
— Но обещание было нарушено.
— Он не мог исполнить его без опасности для себя.
— Ах, вот как! — воскликнул торговец. — Значит, необходимость, которую вы столь сурово осуждали в моей истории, всё-таки существует. Надобно лишь, чтобы она постучалась в двери рыцаря.
Рено стиснул край стола.
— Вы сравниваете несравнимое, господин Ларош.
— Быть может. Но женщина, ожидавшая ребёнка, едва ли стала бы разбирать тонкости нашего спора.
Этьен тихо произнёс:
— Господин Ларош прав в одном: мы не вправе требовать от других мужества, которого сами не обнаружили.
— Вы забываетесь, брат Этьен, — сказал Рено.
— Нет. Я слишком долго помнил то, что мне велели забыть.
Рено побледнел.
— Вы дали слово.
— Дал, — ответил Этьен.
— И поклялись хранить его.
— Поклялся.
— Тогда помните о своей клятве.
Молодой рыцарь перевёл взгляд на брата Мартина.
— Я помнил о ней восемь лет. Но нынче святой отец сказал мне, что клятва, данная ради сокрытия зла, не делается священной от одного лишь упоминания имени Христова.
Мартин вздрогнул: он узнал собственные слова.
— Сын мой, — начал он, — я говорил о клятве вообще...
— А я спрашивал не вообще, — перебил Этьен. — Я спрашивал о своей.
— Брат Этьен! — резко произнёс Рено.
— Довольно, — ответил молодой рыцарь. — Восемь лет я исполнял ваше повеление. Теперь выслушайте меня.
Он поднялся и подошёл к камину. Некоторое время Этьен стоял спиной к остальным, глядя на пламя, затем обернулся.
— В ту пору мне было двадцать пять лет. Я недавно вступил в орден и верил, что человек, носящий крест Храма, непременно служит Христу. Однажды вечером меня позвали к старшим братьям, будто бы для поручения, касавшегося безопасности нашего дома. Я пошёл, не подозревая обмана.
— Куда вас привели? — спросил Мартин.
— В подземную кладовую при доме, где останавливались приезжие братья и их доверенные люди. Там горели свечи. Перед собравшимися стоял стол, покрытый тёмной тканью. На нём лежало распятие, обращённое ликом вниз.
Монах перекрестился.
— Господи, сохрани нас.
— Среди присутствовавших, — продолжал Этьен, — были люди, которым я прежде кланялся с уважением. Некоторые носили одежды нашего ордена. Они говорили, что Христос не дал им того могущества, какого они желали, и что следует обратиться к Его врагу. Они отрекались от Спасителя и призывали сатану, надеясь получить от него власть, богатство и победу над своими врагами.
— Вы хотите сказать, что рыцари Храма поклонялись дьяволу? — с ужасом спросил пилигрим.
— Я говорю лишь о тех немногих людях, которых видел собственными глазами, — твёрдо ответил Этьен. — Не об ордене и не о братьях, не знавших их преступления. Но те люди действительно совершали кощунство.
— И вы остались? — спросил Гийом.
— Я не успел понять, что происходит. А когда понял, увидел у дверей вооружённых людей. Мне приказали молчать и смотреть.
Этьен замолчал. В зале слышался только дождь.
— Затем принесли младенца, — сказал он наконец. — Откуда его взяли, я не знал и не знаю поныне. Ребёнок был жив. Один из собравшихся объявил, что его кровь должна скрепить их союз с сатаной. Они совершили ужасное, жестокое убийство и назвали это жертвой.
Брат Мартин закрыл лицо ладонью.
— Кто убил ребёнка? — глухо спросил он.
— Один из тех, кто руководил сборищем. Его имя я назову перед церковным судом, если мне будет дано до него добраться. Но я видел и остальных: одни помогали убийце, другие стояли неподвижно.
— А вы? — спросила хозяйка.
Этьен посмотрел на неё.
— Я стоял у стены. Я мог попытаться броситься вперёд. Вероятно, меня убили бы. Я испугался и не сделал ничего.
— И брат Рено был там? — спросил Гийом.
— Был, — ответил Этьен.
Рено поднял голову.
— Я не убивал ребёнка.
— Нет, — сказал Этьен. — Но вы знали, зачем нас собрали. Вы помогли устроить эту встречу и поставили у дверей людей, чтобы никто не вошёл без дозволения. Вы не пытались остановить убийцу. А когда всё кончилось, именно вы потребовали от меня молчания.
— Я хотел сохранить вам жизнь, — произнёс Рено.
Он помолчал и отвёл глаза.
— И, быть может, собственное доброе имя, — добавил он с усилием. — Тогда я называл это заботой о вас.
— Вы сказали, что меня убьют, если я заговорю. Затем велели поклясться на Евангелии, что я никому не открою увиденного.
— И вы поклялись, — повторил старший рыцарь.
— Под угрозой смерти, — ответил Этьен. — Но после той ночи я прожил ещё восемь лет. Все эти годы у меня было время решить, следует ли хранить такое слово.
Он помолчал.
— После убийства люди, причастные к сборищу, стали искать, на кого возложить вину. Они боялись, что исчезновение ребёнка приведёт к расспросам и кто-нибудь обнаружит их тайну. Тогда один из них предложил распустить слух, будто младенца похитили евреи ради своего обряда. Тело ребёнка оставили там, где его непременно должны были найти. Слух разнесли через людей, не знавших правды, и вскоре его повторяли уже как свидетельство очевидцев.
— Вы сами слышали это предложение? — спросила хозяйка.
— Слышал. И видел, как люди, знавшие правду, не воспротивились ему. Спустя несколько дней ложь уже повторяли на улицах.
— Значит, обвинение было выдумано убийцами, — произнёс брат Мартин.
— Да, святой отец. Евреи не имели к смерти младенца никакого отношения. Их сделали виновными, чтобы настоящие преступники могли остаться безнаказанными.
Пилигрим стиснул руки.
— И вы никому не сказали?
— Никому, — ответил Этьен.
— Даже когда начались убийства?
— Даже тогда.
— Но вы могли обратиться к городским властям, к священникам... — начал странник.
— Мог, — перебил Этьен. — Я боялся, что мне не поверят. Боялся людей, которые пригрозили мне смертью. Боялся нарушить клятву. Но более всего я боялся признать, что, называя своё молчание долгом, на деле спасал самого себя.
Он вернулся к столу.
— Толпа ворвалась в еврейский квартал. Убивали мужчин, женщин, стариков. Погибли дети. Дома грабили и поджигали. Те, кому удалось бежать, оставили всё, что имели. И каждый новый день я говорил себе, что разглашение тайны уже не вернёт погибших. Так молчать становилось всё легче на словах и всё тяжелее на совести.
— Не утешайте себя тем, что клятва была священной, — тихо сказал Мартин. — Господь не требует от человека хранить верность преступлению.
Сказав это, монах невольно опустил глаза: он сам ещё не нашёл в себе мужества назвать вслух собственный грех.
— Я теперь это понимаю, святой отец, — ответил Этьен. — Но тогда мне было удобнее думать иначе.
Рено, всё это время сидевший неподвижно, произнёс:
— Вы рассказали не всё, брат Этьен.
Этьен посмотрел на него.
— Остальное касается вас, брат Рено. Но это уже не моя история.
— Я знаю.
Старший рыцарь медленно встал.
— Вы говорили о знакомом рыцаре, — заметила хозяйка. — Не о себе ли, господин Рено?
Рено медленно кивнул.
— Обо мне, сударыня. Исаака я знал с детства, — начал он. — Мой отец имел с ним денежные дела. Позднее, когда я вернулся с Востока, старик встретил меня как сына прежнего знакомого. Не скажу, что мы были друзьями, но он доверял мне. Его жена Мириам была много моложе его и ожидала ребёнка.
Рено перевёл дыхание.
— За день до нападения на квартал Исаак пришёл ко мне. Он слышал угрозы и понимал, что дело может окончиться кровью. Он просил не оружия и не мести, а лишь одного: вывести Мириам за городские ворота, пока дороги ещё открыты. Я обещал прислать двух надёжных людей и дать ей сопровождение до ближайшего безопасного селения.
— Но не прислали? — спросила хозяйка.
— Нет, сударыня.
— Почему? — спросил Гийом. — Для этого ведь не требовалось рассказывать всему городу о тайном сборище.
Рено посмотрел на торговца. На сей раз в его взгляде не было гнева.
— Я долго уверял себя, что не мог поступить иначе, — ответил Рено. — Но вы правы: я мог исполнить обещание, не открывая всей правды. За Исааком уже следили. Люди, участвовавшие в том обряде, знали о нашем знакомстве и предупредили меня: если я стану помогать ему, они сочтут это попыткой помешать им и припомнят мне всё, что я видел и допустил. Я мог отправить Мириам тайно. Мог сам проводить её. Мог хотя бы предупредить Исаака, что помощи не будет. Я не сделал ничего.
— Из страха смерти? — спросил пилигрим.
— Смерти я боялся меньше, — ответил Рено после долгого молчания. — Страшнее мне казалось, что обнаружится моё участие в кощунстве. Что меня лишат плаща ордена, что имя моего отца будет опозорено, что люди увидят во мне не защитника веры, а человека, который присутствовал при убийстве ребёнка и не воспротивился ему.
Он опустил голову.
— И потому я оставил без защиты женщину, которой обещал помочь.
Он произнёс эти слова почти шёпотом, словно ещё надеялся, что их не расслышат.
— Что с ней стало? — тихо спросил Мартин.
— Наутро после погрома я увидел её в узком переулке, возле каменной стены. На ней было тёмное платье. Волосы разметались по мокрым камням. Одна рука лежала на животе, словно защищая дитя, ещё не увидевшего божьего света.
Рено умолк. Никто не торопил его.
— Она была мертва, — произнёс он наконец. — Исаака тоже убили. Я узнал об этом позднее. Но тогда, увидев Мириам, я не подошёл к ней. Я огляделся, не заметил ли кто-нибудь меня, и ушёл.
Гийом медленно опустил чашу. Пилигрим закрыл глаза. Брат Мартин смотрел на свои руки.
— Вот что я называл обстоятельствами, — сказал Рено. — Я мог выдержать удар меча, но не решился выдержать людской суд. И за моё доброе имя расплатились те, кому я обещал защиту.
Этьен поднял голову.
— Я не вправе судить вас так, будто сам был невиновен, брат Рено. Я тоже молчал.
— Вы молчали из страха, — ответил Рено. — Я же помогал людям, которым было выгодно это молчание. Я знал об их сборище заранее, распорядился поставить стражу и позволил лжи распространяться. Когда в убийстве обвинили евреев, я знал имена настоящих преступников.
— И что же теперь? — спросил Гийом. — Разве можно вернуть погибших одним признанием?
— Нельзя, — ответил Мартин прежде, чем заговорил кто-либо другой. — Но разве из этого следует, что правду надлежит похоронить вместе с ними?
Торговец хотел возразить, однако промолчал.
Рено повернулся к хозяйке.
— Вы молчите, сударыня.
— Да, господин рыцарь.
— Отчего?
— Вы не спрашивали моего мнения.
Он с горечью усмехнулся.
— А если бы спросил?
Старуха посмотрела на него долгим, спокойным взглядом.
— Тогда я сказала бы, что вы были храбрым человеком.
— Храбрым? — переспросил Рено.
— Вы не боялись вооружённого врага. Но встретить позор оказалось для вас труднее, нежели встретить смерть. Быть может, именно здесь вам и следовало проявить мужество.
Рено закрыл глаза.
За окнами снова усилился дождь. Ветер прошёл вдоль стены, и единственная свеча на столе дрогнула, хотя ни одна дверь не отворялась.
Старуха более ничего не сказала.
И никто из гостей не решился нарушить наступившее молчание.




Глава шестая


О человеке, который отправился искать прощения и не знал, где его следует искать


После рассказа рыцарей долго никто не решался заговорить.
Дождь за окнами почти прекратился. Ветер стих, и только вода, стекавшая с крыши, изредка капала на камни двора. Казалось, сама непогода, столь яростно бушевавшая с вечера, утомилась и теперь прислушивалась к тому, что происходило под кровом старого замка.
Свеча на столе догорала.
Матьё, заметив это, хотел принести новую, но хозяйка остановила его.
— Оставь пока.
Слуга поклонился и отошёл к стене.
Рено сидел неподвижно, опустив голову. Этьен смотрел в огонь. Брат Мартин, обыкновенно столь охочий до разговоров, молчал и лишь изредка проводил ладонью по лицу. Гийом Ларош задумчиво вертел в руках пустую чашу.
Пилигрим сидел, сложив руки на коленях.
Лицо его было бледно. Несколько раз он поднимал голову, словно собираясь что-то произнести, но всякий раз вновь опускал глаза.
Наконец он выпрямился.
— Что ж, господа, — сказал он негромко, — теперь, пожалуй, мой черёд.
Гийом удивлённо посмотрел на него.
— Но ведь мы ещё не бросали костей, добрый человек!
— На сей раз обойдёмся без них.
— Вы сами желаете рассказать историю?
— Желаю ли? — повторил пилигрим.
Он слабо улыбнулся.
— Не знаю, господин Ларош. Но мне кажется, нынче я должен её рассказать.
Брат Мартин поднял на него глаза.
— Что ж, сын мой, говорите.
— Только не ждите ничего весёлого.
— После нынешней ночи, — вздохнул монах, — едва ли кто-нибудь из нас ещё надеется услышать весёлую историю.
Пилигрим некоторое время молчал.
Потом заговорил.
— Много лет назад, в одном городе на юге Франции, жил человек, имевший дом, жену и маленькую дочь.
Он был не особенно богат, но и не беден. Занимался торговыми делами, держал нескольких слуг и никогда не испытывал нужды. Не скажу, чтобы он был человеком дурным. Он исправно платил долги, подавал милостыню по праздникам и по воскресеньям ходил к мессе.
Жена его была молода и добра. Она любила мужа и во всём ему доверяла.
А дочь...
Пилигрим умолк.
— Что же дочь? — спросила хозяйка.
— Девочка была ещё совсем мала.
— Сколько ей было лет?
— Шесть.
Он произнёс это слово едва слышно.
— Ей было шесть лет.
Пилигрим провёл рукой по колену, словно разглаживая невидимую складку на одежде.
— В ту пору пришла в город страшная болезнь. Отчего она появилась, никто не знал. Одни говорили, что её принесли чужеземные купцы, другие винили испорченный воздух, третьи полагали, что Господь карает город за людские грехи.
Люди заболевали внезапно. Иные умирали через несколько дней, иные мучились дольше. Дома пустели, лавки запирались, а на улицах всё чаще встречались повозки, увозившие умерших.
Кто имел возможность, тот покидал город. Кто не имел, оставался и молился.
Человек тот сперва надеялся, что беда обойдёт его дом. Потом умер один из слуг. За ним заболела старая служанка, много лет прожившая в семействе.
А вскоре слегла и жена.
Она лежала в постели, страдала от жара и просила мужа не оставлять её.
— И он остался? — спросил брат Мартин.
— На одну ночь.
Пилигрим помолчал.
— Он просидел возле неё до рассвета. А утром услышал, как она кашляет, увидел кровь на платке и испугался. Испугался так, как прежде никогда не боялся ни разбойников, ни бури, ни самой смерти, когда она представлялась ему чем-то далёким.
— И ушёл? — спросил монах.
— Да.
— Оставив больную женщину одну?
— Да.
— А ребёнка?
— Ребёнка взял с собой.
Он сказал жене, что отвезёт дочь к родственникам за город, а затем вернётся. Она поверила ему. Даже поблагодарила за то, что он заботится о девочке.
Но возвращаться он не собирался.
Пилигрим опустил глаза.
— Он взял немного денег, хлеба, плащ и вывел дочь из дома. Девочка спросила, отчего мать не едет с ними. Отец ответил, что мать больна и должна отдохнуть.
— А потом? — тихо спросил Этьен.
— Они вышли из города и направились к монастырю, стоявшему среди холмов. Человек тот слышал, что монахи принимали странников и помогали больным.
Дорога оказалась труднее, нежели он предполагал. Девочка скоро устала. Она плакала, просила пить, спрашивала, когда они вернутся к матери.
Отец обещал, что скоро.
Он лгал ей всякий раз, когда она спрашивала.
На второй день девочка заболела.
Сначала он думал, что она просто устала от дороги. Но к вечеру у неё начался сильный жар. Она уже не могла идти сама, и отец нёс её на руках. Девочка перестала просить есть и всё время звала мать.
Пилигрим закрыл глаза.
— И тогда человек тот понял, что болезнь настигла их.
— Что же он сделал? — спросил Этьен.
— Продолжил путь к монастырю.
— Чтобы попросить помощи?
— Да.
Пилигрим замолчал, и на этот раз молчание его продолжалось так долго, что Гийом невольно пошевелился в кресле.
— Когда он подошёл к монастырским воротам, — продолжал странник, — уже смеркалось. Девочка была так слаба, что почти не открывала глаз.
Он хотел постучать и попросить монахов принять её.
Но вдруг подумал: а что, если его не впустят? Что, если велят остаться возле больного ребёнка? Что, если он сам уже заразился и проведёт последнюю ночь своей жизни подле этих ворот?
И страх вновь овладел им.
— Что же он сделал? — спросила хозяйка.
— Положил девочку у ворот.
Мартин медленно поднял голову.
— На землю?
— Он подстелил под неё свой плащ.
— И постучал?
— Да.
— А потом?
— Ушёл.
В зале стало тихо.
— Не дождавшись, пока откроют? — спросил монах.
— Не дождавшись.
Мартин перекрестился.
— Господи, помилуй...
Пилигрим сидел, глядя на свои руки.
— Он отошёл на несколько шагов и услышал, как девочка позвала его.
Голос странника дрогнул.
— Она была слишком слаба, чтобы кричать. Только сказала: «Отец, возьми меня с собою».
Он умолк.
Гийом перестал вертеть чашу.
— И что же? — спросил Этьен.
— Человек тот остановился.
— Значит, вернулся?
Пилигрим покачал головой.
— Нет.
— Но ведь он слышал её!
— Слышал.
— И всё-таки ушёл?
— Да.
— Почему?
— Боялся.
Этьен резко выпрямился.
— Но ведь это была его дочь!
Пилигрим поднял на него глаза.
— Да.
Он произнёс это без малейшей попытки оправдаться.
И оттого простое слово прозвучало страшнее всякого пространного объяснения.
— А что стало с девочкой? — спросила хозяйка.
— Не знаю.
— Совсем ничего?
— Спустя несколько лет я услышал...
Пилигрим осёкся.
Гийом наклонился вперёд.
— Простите, добрый человек, но вы сказали «я».
Странник закрыл глаза.
— Да.
— Стало быть, тот человек...
— Был я.
Он поднял голову.
— Это был я, господа. Я оставил свою дочь у монастырских ворот. Я слышал, как она звала меня. И я пошёл прочь.
Никто не удивился.
Ибо все уже догадались.
Некоторое время пилигрим сидел неподвижно. Потом заговорил снова:
— Я ушёл той ночью и долго не смел оглянуться. Когда же монастырь скрылся за холмом, мне вдруг пришло в голову, что я даже не знаю, открыли ли монахи ворота.
Он горько усмехнулся.
— Но вместо того чтобы вернуться, я стал убеждать себя, что они непременно услышали стук. Что люди, посвятившие себя Господу, не могли оставить ребёнка умирать на холодных камнях.
— А если не услышали? — тихо спросил Мартин.
— Об этом я старался не думать.
— И что же ваша жена? — спросил Рено, впервые заговоривший после собственного признания.
Пилигрим вздрогнул.
— Я не вернулся к ней.
— Никогда?
— Никогда.
— Но вы пытались узнать, что с нею стало?
— Спустя несколько лет расспрашивал одного купца, бывавшего в том городе. Он сказал, что во время мора умерло множество людей и что наш дом давно перешёл в чужие руки. О жене моей он ничего не знал.
— И вы не поехали туда сами?
— Нет.
Рено опустил голову.
— Понимаю, — произнёс он едва слышно.
Пилигрим посмотрел на него, но ничего не ответил.
— Много лет я жил в другом городе, — продолжал он. — Вновь занимался торговлей, приобретал имущество, встречался с людьми. Меня считали человеком добропорядочным. Я ходил к мессе, подавал милостыню, помогал бедным.
Он помолчал.
— И всякий раз, когда видел ребёнка примерно того возраста, в каком оставил свою дочь, мне казалось, что стоит ему повернуть голову, и я узнаю её лицо.
— Но ведь годы шли, — заметил Гийом.
— Шли. А я всё продолжал искать шестилетнюю девочку.
Старуха впервые за долгое время отвела взгляд от пилигрима и посмотрела на догоравшую свечу.
— Однажды, — продолжал странник, — мне рассказали историю о ребёнке, которого монахи нашли у ворот во время мора. Говорили, что девочка выжила.
— Это была ваша дочь? — спросил Этьен.
— Не знаю.
— Но вы могли узнать!
— Мог.
— И не попытались?
— Нет.
— Отчего?
— Боялся услышать, что это была не она.
Пилигрим перевёл дыхание.
— А ещё более боялся услышать, что это была она.
Этьен нахмурился.
— Не понимаю.
— Если бы она умерла, мне пришлось бы признать, что я оставил её умирать. Но если бы она выжила, мне пришлось бы встретиться с человеком, который помнил, как отец услышал её зов — и всё-таки ушёл.
Он закрыл лицо руками.
— И я предпочёл не знать.
Мартин смотрел на него с выражением, в котором жалость смешивалась с каким-то собственным, мучительным воспоминанием.
— А потом, — сказал пилигрим, — я стал рассказывать эту историю другим.
— Какую историю? — спросил Гийом.
— О девочке у монастырских ворот. Только рассказывал я её иначе.
Сперва говорил, будто слышал о человеке, спасшем больного ребёнка. Потом стал говорить, что сам принёс девочку к монастырю и дождался, пока монахи приняли её.
Он слабо улыбнулся.
— Я повторял эту ложь столь часто, что однажды заметил: когда вспоминаю ту ночь, мне уже представляется не то, что было, а то, что я привык рассказывать.
— Но ведь вы знали правду, — сказал Этьен.
— Знал. И всякий раз отгонял её.
Брат Мартин тихо произнёс:
— Господи, помилуй нас.
— Потом я оставил торговлю, раздал почти всё, что имел, и отправился странствовать. Я ходил в Компостелу. Трижды.
— Трижды? — переспросил монах.
— Да, святой отец. Трижды молился у гробницы святого Иакова. И всякий раз надеялся, что дорога окажется достаточно длинною, чтобы по возвращении я сделался другим человеком.
— И что же?
Пилигрим печально улыбнулся.
— Возвращался тот же самый человек. Только ноги мои были изранены, а волосы становились седее.
Он посмотрел на брата Мартина.
— Я исповедовался, святой отец. Не раз. Говорил о малодушии, о лжи, о том, что был дурным мужем и отцом. Но ни разу не произнёс вслух, что оставил больную дочь у ворот монастыря и ушёл, не дождавшись помощи.
Монах опустил глаза.
— Отчего же, сын мой?
— Потому что боялся услышать собственные слова.
Мартин ничего не ответил.
Ему вспомнился молодой послушник, оставшийся однажды в его келье, и то, как много лет он сам находил для своей исповеди слова, за которыми можно было спрятать главное.
Пилигрим продолжал:
— Я думал, что, если достаточно долго молиться, поститься и странствовать, Господь простит меня и без того, чтобы я вновь возвращался к той ночи. Но куда бы я ни приходил, в каком бы храме ни преклонял колени, всякий раз передо мною вставали монастырские ворота.
Он замолчал.
— И я слышал её голос.
Гийом долго смотрел на него.
Наконец произнёс:
— Странное дело. Вы совершили поступок, который я не могу назвать иначе как жестоким. Но ведь вы не желали смерти своей дочери.
— Нет.
— Вы хотели спастись.
— Да.
— Стало быть, намерение ваше не было злым.
Пилигрим поднял глаза.
— А разве от этого ей было легче?
Гийом замолчал.
— Я говорил себе то же самое, — продолжал странник. — Что не желал зла. Что был напуган. Что всякий человек на моём месте поступил бы подобным образом.
Он посмотрел на собравшихся.
— Но я ведь не знаю, как поступил бы всякий человек. Я знаю только, как поступил я.
Рено медленно кивнул.
Этьен смотрел на пилигрима с глубоким вниманием.
Брат Мартин опустил голову.
Некоторое время слышно было лишь, как потрескивали поленья в камине.
Потом старуха произнесла:
— Вы всё ещё можете отправиться к тому монастырю.
Пилигрим повернулся к ней.
— Спустя столько лет?
— Да.
— Но что я там найду?
— Не знаю.
— Быть может, никого из тех монахов уже нет в живых.
— Возможно.
— А если девочка умерла?
Старуха посмотрела на него.
— Тогда вы узнаете правду.
— И что мне с нею делать?
Она помолчала.
— То, чего вы не сделали прежде.
— Что же?
— Остаться возле неё.
Пилигрим опустил голову.
И долго сидел неподвижно.