Высота 2248. Глава 33

Глава 33. Едем на войну.

     Весть о нашем рейде разнеслась очень быстро. И следующее утро было насыщено рукопожатиями, одобрительными похлопываниями по плечу и поздравлениями «с первым духом». Кто-то посоветовал сделать зарубку на прикладе, чтобы вести счёт. Я отмахнулся, а Мерген Монгуш парочку меток трёхгранным надфилем на прикладе СВД сделал. Охотник, однако.

     В учебно-тренировочном лагере мы пробыли ещё восемь дней. За это время освоили работу с АГС – 17 – автоматическим станковым гранатомётом «Пламя», и попытались вникнуть в тонкости стрельбы из 82-миллиметрового миномёта 2Б14.
     Стрельба из АГС привела всех в щенячий восторг. Мальчишки, что тут скажешь. С миномётом пошло туже. Как настроить и правильно прицелиться, кажется, так никто и не понял. Старшина Киселёв, увидев наши тупые взгляды, выматерился и сказал: «Короче, так! Наводить буду сам. А вы, главное, мину кверху ж***й в трубу не вставьте. А то нам всем ж**а будет. Причём, полная.  Очень глубокая!»
     Миномёт этот между собой называли «Поднос». Почему? И мы голову ломали, пока не увидели это оружие воочию. Опорная плита миномёта, действительно, похожа на вогнутый поднос. Только плов на нём подать тяжело будет. Весит этот поднос 17 килограммов. Ствол – 16 с половиной, опорная двунога – 14 килограммов. И всё это предстояло таскать на себе, разделив на троих.

     Рано утром 22 июня 1987 года, ещё затемно, нас вновь погрузили на машины и повезли в Кабул. Учёба закончилась. Впереди только война и неизвестность. Куда нас отправят дальше? Чем мы будем заниматься? Как долго мы будем находиться на задании? Сколько вернётся назад? Гриф «секретно». И точка.
    Мне, как учителю географии, очень хотелось увидеть Кабул и погрузиться в атмосферу Востока. Но это была не туристическая поездка. Столицу Афганистана в лучах рассвета я увидел только издали, сквозь дырку в брезенте тента грузового автомобиля. Город в основном был одноэтажным. Только где-то в центре высились многоэтажки, построенные в рамках «помощи дружественному афганскому народу».
     Приехали практически туда же, откуда нас забрали в учебно-тренировочный лагерь. Только на аэродром мы не заехали. Он гудел моторами где-то в отдалении. И рокот вертолётов над головой подсказывал, что аэродром рядом. Остановились у ангаров, возле которых стояла боевая техника. Видимо, по нашу душу.
     Выгрузились. Пересчитались. Велено было не расходиться. Офицеры ушли в ангар. Присели кучкой, закурили. Ждём, тихо беседуем. Размышляем о своей военной судьбе.
     Пришёл старшина и повёл нас на обед. Обед? Или завтрак? В десятом часу утра. Столовая была примерно такая же, как в лагере – дощатые столы и скамьи под навесом. Навернули вермишелевого супа с мясом, перловки с тушёнкой и размочили чайком. Тут же нам выдали котелки, кружки, ложки. Последний раз мы ещё могли нормально поесть с тарелок. В поле этого уже не получится.
     Настроение у всех было не на высоте. Не до шуток и пустых разговоров. Как не храбрились, но всем было страшно. Хотя этого никто не показывал. Или, по крайней мере, старались не показывать.

     После раннего обеда ко мне подошёл боец из нашей роты Ашот Асоян. Потоптавшись рядом, он спросил:

     - Саша-джан, тебя лётчик может искать?
     - Лётчик? Вроде бы, нет.
     - Странно. Он сказал, что тебя ищет.

     И тут я вспомнил, что ребята из спецназа ГРУ обещали мне передать фотографии. Я уже, честно сказать, забыл про них.

     - Ёлки-палки! Вспомнил! А где он?
     - На лавочке в курилке сидит.

     Я пулей выскочил из ангара и рванул до курилки. На скамейке сидел тот самый лётный техник, который фотографировал нас в день прибытия в Афганистан. Увидев меня, он поднялся и протянул мне руку. Крепко пожав руку, я выдал:

     - Здравия желаю, товарищ.., - и осёкся. Потому что знаков различия на комбинезоне не было.
     - Капитан. Можно не по уставу, Саня. Вот, держи, - капитан протянул мне три одинаковые фотографии. На них я стоял позади самых крутых ребят на Земле. Жаль, что встретиться с ними мне больше не довелось.
     - Спасибо вам, товарищ капитан. Хранить буду. Как зеницу ока.
     - Давай-ка, я тебя ещё раз щёлкну. На удачу. Вернёшься, тогда я тебе фотографию отдам. Только давай, чтобы техника не попала.
     - А как я вас найду? Кого спросить?
     - Спросишь «Деда». Лётного техника. Тебя ко мне за ручку приведут. Главное, береги себя. А я над фотографией поколдую, и ничего с тобой не случится.
     - Меня прабабушка моя от пуль и осколков уже заговорила.
     - Ну и моё шаманство не помешает, - усмехнулся «Дед» - Будем жить, Саня! Будем жить!

     Я нашёл в ангаре две фанерки, подходящие по размеру, уложил между ними фотографии, обернул целлофаном. Потом запаял края с помощью спичек. Так точно с ними ничего не случится. И во внутренний карман моё изобретение хорошо помещалось.

     Потихонечку да помаленечку, стал я покуривать. По одной-две сигареты в день. В основном после обеда и перед сном. Это как-то успокаивало. Или мне это просто казалось. Тем более что нам выдали табачное довольствие – сигареты «Охотничьи» и махорку в жёлто-коричневых пачках. И старых газет целый рулон.

     Ближе к одиннадцати объявили построение и погрузку. «Всё! Едем на войну!» - подумал я. Предательские мурашки бегали по спине и больно кусались. И дурные мысли свербели в голове: «На хрена я согласился на всю эту авантюру? Ну, отслужил бы лишние полтора года. И что? Вернулся бы домой «дисбатчиком». С позором. А тут… Эх! Отступать некуда. Была, не была! Трусом не был, и не буду!»
     Старшина показал нам на два «Урала» и «КамАЗ»: «Запишите номера и готовьтесь! На точке прибытия эти три машины нам придётся разгружать. Быстро, весело, с песнями». Набрались наглости и спросили у него: «Куда едем?» Он ухмыльнулся и ответил: «Через 6-8 часов узнаете. Если засад не будет. Хотя, «наливники» вчера без проблем этот участок прошли. И вертушки нас поддержат. Молитесь, если умеете».
     Под марш «Прощание славянки» из хриплого репродуктора колонна двинулась на юго-запад.

     Колонна шла по южной окраине Кабула. Одноэтажной, глинобитной и каменной. В разные стороны от дороги разбегались узкие улицы с домами, спрятанными за высокими дувалами. С плоскими крышами, на которых играла детвора, и сушили бельё. Словно нет войны. По улицам бродили стада овец и коз, разбегаясь в стороны при приближении техники. Степенные старики сидели на скамьях под стенами домов. Чем-то они мне напомнили героев фильма «Белое солнце пустыни». Женщины, укрытые с головы до ног, несли на себе мешки со скарбом. Впереди них, заложив руки за спину, важно шествовали мужчины. Людей в европейской одежде мы так и не увидели.
     Пёстрые «барбухайки», ехавшие к нам навстречу, жались к обочине, сбрасывали скорость или вовсе останавливались. Водители с каменными лицами провожали нас взглядами. И невозможно было понять, кто они – враги или простые горожане? И только подростки, гоняющие на мопедах, улыбались жёлтыми зубами, махали нам и что-то кричали на непонятном языке.
     Мы сидели в кузове «Урала», глотая пыль. Моей группе ещё повезло. Наш «Урал» ехал позади арьергардного БТР, поэтому пыли нам доставалось меньше всех. Это, с одной стороны, хорошо. А с другой – не очень. В горах по переднему БТР и по нашему «Уралу» душманы могли шарахнуть из гранатомёта в первую очередь. Чтобы остановить колонну.
А потом по замыкающей машине. И всё! Колонна встала. Дальше начинается расстрел со всех видов оружия, чтобы нанести максимальный урон живой силе. А потом душманы добивают раненых и грабят колонну. Об этом нам рассказывали на занятиях по тактике. Поэтому ехали «очко жим-жим». Хотя прекрасно понимали, что в городе на нас никто не нападёт. Это чревато для мирных жителей.
    
     На пассажирском месте нашего «Урала» ехал заместитель командира роты по политической части лейтенант Искаков. Коренной алмаатинец, продолжатель династии офицеров со времён Великой Отечественной войны, он был образцовым политруком. Грамотная речь, практическое отсутствие казахского акцента, образцовый внешний вид.
     Для своих двадцати пяти лет Ревхат Кулушевич был очень серьёзным. Видимо, сказывалось семейное воспитание и влияние отца – полковника погранвойск. В обычном общении он был весьма неразговорчив, зато на политзанятиях «пел соловьём» без конспектов. Кругозор у него был широчайший. В любую свободную минуту он что-то читал. Без книги или газеты в руках мы его никогда не видели. Ребята пытались задавать ему «вопросы на засыпку», но всегда получали полный и насыщенный ответ. Не голова, а дом советов!
     Ревхат Кулушевич окончил Новосибирское военно-политическое училище после срочной службы. По настоянию отца, написал рапорт в Афганистан, прослужив в офицерском звании совсем небольшой срок. Имея довольно суровый нрав, отец сказал ему: «Мало нюхать солдатские портянки и таскать кирзу. Мало с отличием окончить военное училище. Только в боевых условиях молодой лейтенант может стать настоящим офицером».
     Нам, салагам ограниченного контингента, было удивительно, как можно не пожалеть сына? Как отец решился на такой шаг? Блажью полковничьей  это было, или осмысленным решением? По крайней мере, тогда нам это решение показалось диким и бессмысленным. Много раз я слышал от ребят такую фразу: «Я бы своего сына ни за что в Афганистан не отправил».

     Старшина Киселёв был в кузове вместе с нами. А где ещё быть старшине? Рядом с личным составом. Тем более что он обещал «стать для нас отцом родным – любящим, суровым и справедливым».
     В апреле нынешнего года Владимиру Владимировичу «стукнул тридцатник». Он по этому поводу говорил: «Тридцать лет для мужика – половина жизни позади. На пенсии – уже не жизнь, а так себе – медленное перемещение в могилу».
     Родившийся в Архангельской области, он рано потерял родителей и попал в детский дом. Воспитанный в суровых условиях Русского Севера и детдома, он не утратил в себе живую искру человечности и юмора. О себе он говорил так: «Характер у меня поморский. Отмороженный. Когда мне хреново, я примерзаю и молчу. У печки человеческого сердца я отогреваюсь. И язык развязывается. Если меня накормят и напоят, да в тёплую постель уложат – я ваш навеки!»
     После школы Владимир Владимирович поступил в ПТУ и стал хорошим токарем. Начал работать на судоремонтном предприятии. Как-то раз намял бока каким-то хулиганам, пристающим к девушке. Хорошо намял. Один из хулиганов оказался племянником местного прокурора. Директор завода тогда сказал ему: «Володька! Или армия, или тюрьма. Другого выхода у тебя нет». И пошёл Володька служить в армию. Здоровье у него было отменное. Поэтому срочную (мне на зависть) он отслужил в морской пехоте Черноморского флота. Под самый дембель история «с барышней и хулиганом» повторилась один в один. Снова драка. И снова с сынком местного чиновника. И снова – «либо Афганистан, либо тюрьма». Володька написал рапорт. Командир части «спрятал» его на какое-то время в учебке другого военного округа, где сержант Киселёв обучился миномётному делу.
     И понеслось-поехало. Старшина так втянулся в службу, что в другой ипостаси себя просто не видел. Заканчивался один контракт, он подписывал следующий.
     «А куда мне себя деть, - говорил старшина – Родни у меня нет, семьи нет. Кроме токарного станка и автомата Калашникова ничего мне не мило. Исполнится тридцать лет, тогда и подумаю о жизни гражданской».
     Тридцать Киселёву уже исполнилось. Может, после вывода войск поменяет он автомат на токарный станок?

     Ехали мы в машине, разглядывали окрестности сквозь прорези в брезенте и слушали нашего старшину.

     - Вот проедем ещё немного, и будет город Майданшахр. Можно сказать, что это столица местных садов. Всё, что к югу от него – почти сплошные сады. Мы частенько наведывались в эти сады. Нет! Не воровали! Честь по чести покупали. Зачем местных трудяг обижать? Они вручную такую систему ирригации здесь организовали – диву даёшься! Древний Египет позавидует! Без инженерной помощи, на глазок, кетменём да лопатой, так полив садов устроили, что у них здесь всё растёт. Как на дрожжах!
     - Как? Как город называется? – спросил Никита Закомарный.
     - Майданшахр, - повторил старшина.
     - Ничего себе! А у нас на Украине «майдан» - это площадь.
     - Ну, значит, в древние времена хохлы тут торговали, - нашёлся Киселёв.
     Все заржали. Смех, правда, был с истерическими нотками.
     - Дальше будут поселения и кишлаки почти сплошняком идти, - продолжал старшина – Вы меня слушайте, а сами во все глаза «зелёнку» просматривайте. Живут здесь в основном пуштуны. А они ребята серьёзные. Много их в бандформированиях. И не расслабляйтесь, если видите дехканина, машущего кетменём. Под ногами у него может автомат лежать. Или, хуже того, гранатомёт. А рядышком, под кустами, его сородичи лежат. Прозеваете, и п****ц вам будет.
     - Смотрим, смотрим! – вразнобой ответили мы.
     - Вот у нас, в Приднестровье, сады! – раскатистым басом выдал Вася Урко – Яблоки по два кулака, груши по кулаку. Падает на землю, и разбрызгивает сок на полметра. А черешня какая! А виноград! Дед у меня такое вино делает! А ракию гонит – пьёшь как компот, а с ног валит как медицинский спирт!
     - Вы наш шахтёрский самогон не пробовали,  - возразил Андрей Варшавский из Междуреченска – Дыхалку выбивает как боксёр! Вот бы сейчас стопочку потную. Да с мамкиными пельменями.
     - Болды! – неожиданно оживился Ильяс Баранкулов – Хватит! Хватит про еду! Уже в пузе бурчит! Баурсаки хочу! Казы хочу! К маме хочу!
     И снова хохот.
     - Тебе бы только жрать, - откликнулся Мишка Зернов – Тебя, Ильяс, на диету надо сажать. В брюхе твоём масло казённое ещё не переварилось. 25 килограммов украсть, половину сожрать, а половину гражданским продать – на это особый талант нужен.
     - А что такого? – возмутился Ильяс – Иду мимо склада, а масло на снегу лежит. Посмотрел вокруг, покричал. Никто не отзывается. Я голову вверх поднял, спрашиваю: «Аллах! Чьё это масло? Можно взять?» Молчит Аллах. А молчание – знак согласия. Ну и взял я это масло.
     - Аллах тебя проверить хотел. На вшивость, - не унимался Мишка – Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал. Много заработал?
     - Полтора года дисбата, - махнул рукой Ильяс – Теперь масло сливочное долго кушать не буду. Изжога от него.
     Ржём, как кони. То ли правда смешно, то ли от страха.

     За разговорами время летело быстро. Мы смотрели на пролетающие мимо поля и сады, населённые пункты, похожие друг на друга своей убогостью и беспросветностью. Так нам казалось. А для местных жителей это было нормальной, обыденной жизнью. Старшина только успевал объявлять нам названия этих поселений, которые заканчивались на
«-абад».
     «Зелёнка» становилась всё реже, а пыли становилось всё больше. Дорога шла в горку, и машины всё чаще потряхивало на повреждениях в дорожном покрытии. И всё чаще машины виляли, объезжая следы войны на дороге. Пейзаж становился более унылым. Можно было предположить, что это засушливая горная степь или горная полупустыня. То тут, то там на обочинах ржавела погибшая военная техника, не подлежащая восстановлению. Война уже дышала на нас необычным прогорклым запахом горелого железа.
     Об этом напомнили две пары вертолётов «Ми-24», которые промчались у нас над головами вперёд, превратившись в точки на горизонте. Затем они вернулись назад и прошли вдоль колонны так низко, что оглушили нас. Казалось, что земля дрожит от страха перед этими грозными машинами.
     - Во-о-о-т, - протянул старшина – Кабульские ангелы нас проводили. Ангелы из Газни обещали встретить. Он трижды сплюнул через левое плечо и постучал костяшками пальцев по скамейке.

     Где-то впереди уже была незримая граница провинции Вардак. Дорога шла всё выше и выше, пространство по обе стороны становилось всё уже. И сгоревшей техники прибавлялось. Чем дальше, тем страшнее.
     Ещё и старшина страху нагонял, рассказывая о том, как действуют душманы в такой местности. Заодно подсказывал, как нужно действовать, если колонна попадает в засаду. На словах всё было понятно, но как мы будем действовать в боевой обстановке? Трудно сказать. У каждого нервы имеют своё «натяжение». Тем более что нервы наши после дисциплинарного батальона надорвались изрядно.

     Время, выделенное на дневной переход, заканчивалось. Ночные переходы были запрещены категорически. Солнце неуклонно клонилось к западу. Старшина взглянул на часы и выдохнул:
     - Сегодня на войну не попадаем. Будет остановка на ночёвку. Держитесь крепче. Скоро съедем на грунтовку.
     Некоторое время спустя, головной БТР притормозил. С брони спрыгнули сапёры с миноискателями и немецкой овчаркой на поводке.  Восьмиколёсная машина  потихоньку скатилась на левую сторону дороги. Колонна остановилась. БТР послушно пополз между камнями, следуя за сапёрами. Старшина дал нам команду спешиться и быть готовыми к любой неожиданности.
     Выпрыгнули из машин, разминаем затёкшие ноги, потирая, отбитые на кочках, «пятые точки опоры». А сами головами крутим, каждый камешек рассматриваем. И за каждым мерещится паколь или чалма.
     Когда БТР удалился метров на сто, тронулся наш «Урал». Мы пошли позади, в две колонны по обе стороны. Соблюдая дистанцию, пошёл второй «Урал», а за ним – остальные машины.
     Пешком мы протопали километра четыре. Точно не меньше. Начало темнеть. Впереди замаячили лучи фонариков. Поняли: мы рядом. Автомобили уходили куда-то вправо, а нас направили прямо. Впереди был маленький кишлак, переоборудованный в блокпост.
     Колючая проволока по периметру. Два танка смотрели стволами на дорогу и внутрь узкого ущелья. В нескольких местах в бочках горели костры. Вокруг суетились бывалые «афганцы». Мы вошли внутрь охраняемой зоны и остановились. Старшина куда-то пропал. Стоим, ждём. Киселёв вынырнул откуда-то из темноты. Скомандовал: «За мной!»
Миновав развороченную калитку, попали внутрь двора. Там источником света была такая же бочка.
     «Местные» ребята накидали нам в котелки перловки с тушёнкой и велели после ужина укладываться спать. Туалетом обозначили неглубокую яму, над которой лежали две доски. Курить разрешили только при соблюдении мер безопасности. Бочку после отбоя затушить и организовать караул своими силами. Кинули жребий. Мне повезло! Сняв бронежилет, я завалился спать в углу дома на матрасах, пропахших дымом и бензином. Ничего! Зато не на голой земле и не на улице.
     До начала нашей личной войны оставалась одна ночь. Всего одна ночь.