Никто не знает, где живёт Душа

Никто не знает, где живет душа,
В каких мирах, на краешке какой Вселенной,
Она блуждает тихо, чуть дыша,
В земной пыли хрупкой и тленной.

Мы ищем карты, мерим пульс и плоть,
Пытаемся измерить мерой строгой
То, что вложил невидимый Господь
В нас легким, невесомым полуслогом.

Она молчит в ладонях тишины,
Невидима, как воздух или пламя,
Мы ей чужие, как чужие сны,
Что проплывают золотым туманом.

Ни врач, ни мудрец, ни зоркий звездочет
Не укажут точный адрес скрытый,
Куда течет незримый поток вод
И где ее сокровища зарыты.

Но стоит только жизни зазвенеть
Обычной болью, горечью разлуки, —
Как начинает тонко в нас болеть
Все то, чему не подобрать науки.

Никто не знает, где ее чертог,
Но каждый знает, как она болит.
Когда в груди сжимается упрек
И ночь над нами звездами горит.

Она болит невидимым крылом,
Осколком слова, брошенным некстати,
Оставленным наедине теплом,
Пустою чашкой у ночной кровати.

Она болит от памяти о тех,
Кто улетел за дымку небосвода,
Где затихает наш надрывный смех
И уступает место непогода.

Она болит безмолвным синяком,
Который не увидят окулисты,
Она горчит недопитым чайком
И письмом старым, до конца нечистым.

И в этот миг мы точно знаем вдруг:
Она жива! Она внутри, под кожей.
И этот резкий, пронимающий испуг
На вдохновение прозренья непохожий.

Она пронизана насквозь тоской,
Она дрожит, как лист на ветровое пламя,
Она так хочет ласки и покой,
Но бьется птицей о слепое знамя.

О, сколько в этой боли чистоты!
Она срывает маски и одежды,
И обнажает белые мосты
Последней, затаенной здесь надежды.

Мы все — слепцы, идущие во тьме,
Не знающие тайны сотворенья,
Но каждый носит в этой кутерьме
Святое, обнаженное терпенье.

Пусть не найдем мы компаса для ней,
Пусть дом ее останется за кадром,
Но в час суровых, одиноких дней
Мы каждый стон измеряем тем же жаром.

И если кто-то рядом тихо вздохнет,
Прижав ладонь к испуганному сердцу, —
Мы знаем всё. Душа опять живет.
И боль открыла потаенной дверцу.