Пить или не пить? Гамлет в таверне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Свеча чадит. Над стойкою, как скальп,
висит луны ободранная кожа,
и воздух, густ, как выдохшийся альп,
скребёт по коже то, что кожи строже.

Вот я, наследник собственной тоски,
вхожу под свод, где копоть вьёт гирлянды;
вокруг — не лица: сгустки, лоскутки,
оскал стены, ухмылки из баранды.

Они молчат. Они — клочки сует,
пятна на зеркале, которого не стало,
и каждый лик — чуть смазанный ответ
на то, чему ответа не бывало.

Быть иль не быть? Ничтожный вопль! Давно
он выветрен из жил, как дух из склепа.
Теперь иной вопрос: вино ли? дно ли? — но
оба, как рёбра, сходятся в одно, как слепо

сходятся в точку линии судьбы
у ног того, кто знает свой конец.
Не жить — глупей; не умереть — рабы
тому, что дышит. Выход? Он — венец.

Налей. Не чашу — чашу я приму
как приговор, прочитанный до срока.
Пусть яд хмельной, разъевший тьму во тьму,
будет мне пробою и ночью без порока.

Я заказал. И пальцы обожгло
стеклянное, горящее причастье;
я пью — и вот: срывается стекло
в колодец горла. Падаю. Несчастье

прекрасно! Как прекрасно падать вниз,
не веря в дно, не веря в вышину,
как лист, в котором выжжен каждый шрифт,
как тот, кто сам себя вписал в стену!

Глоток второй. И мир, как лист бумаги,
сгорает по краям, являя суть:
я — царь! Я — тот, кто отшвырнул присягу
и бытию отказывает в чём-нибудь.

О, как я зряч! Мне ясно всё: узлы
распутаны, как волосы русалок;
я вижу нить, что тянется из мглы
к рукам слепых, держащих свой огарок.

Я знаю всё! Что вечность — это лёд,
что время — рана, что любовь — болванка,
в которую вбивают небосвод,
как гвоздь в ладонь. Что смерть — не смерть, а склянка

песка, что пересыпал сам Господь
из пустоты в пустоту, играя.
Я знаю всё! Мне дорог каждый ломоть
сухого хлеба, чёрствого от края

до края мира. Тени на стене
кивают мне, как кланяются свите.
Они мои. Они — мои, во сне
и наяву; я режиссёр их нити.

Так бунт мой — чист! Не меч, не кровь, не яд
в чужой кубок, не козни, не интриги, —
но яд в себя, как в зеркало глядят,
не пряча глаз, не прерывая книги.

Налей ещё. Пускай во мне умрёт
тот, кто сомнением был вскормлен и взлелеян.
Пускай хмельной, торжественный исход
мой станет — Нет! — всему, чем мир засеян.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

...И вот — остыло.

Тихо. Тяжело.
Как будто в воду вылили свинец,
и всё, что было, — вязко, тяжело,
и вязкость эта — времени конец.

Где царь? Где зрячий? Где ночной оракул?
Стол. Липкий стол. И в луже — мой портрет:
он тает, расползаясь, как бы злаков
горсть, брошенная в уксус. Смысла нет.

То «знание», что жгло меня, как плеть, —
труха. Я трогаю её, а это
не истина, а шелуха: смотреть
на неё больно, как на тень от света.

Ответ, что мне казался столь ясным,
был не ответом — эхом, пустотой
в пустом кувшине, голосом бесплотным,
что повторяет голос мой, чужой.

А тени? Тени отвернулись. Стены
сомкнулись, став прозрачнее стекла;
сквозь них — ничто, и вот оно, нетленно,
глядит на то, что я допил до мгла.

Холодно. Холод — не в костях. Он глубже:
он в самом слове «холодно», в той щели,
где раньше жило слово. Как же грубо
меня лишили всех имён и цели.

Что значит «я»? Тянусь — и нет руки.
Что значит «пить»? Что значит «быть»? Что значит
«не быть»? Слова — как мёртвые жуки
в ладони, что ни сжать, ни разжать, — плачет

не я, а кто-то во мне, по ту сторону
плача. И нет у боли берегов,
лишь тот же стол, пустая та же ворона
на ветке мысли, ждущая шагов.

Я думал — бунт. Я думал — приговор
бытию. Но бытию — безразлично:
оно не слышит, как не слышит двор
крик узника, замурованного лично.

И тут, как жернов, в тишину ложится
последнее, чему названья нет:
не горе, не раскаянье, не птица
в груди, не страх, — а выцветший рассвет

внутри. Где день и ночь одно и то же,
где «да» и «нет» — одна и та же дверь,
и в ней, как в зеркале, — всё то же, то же, то же —
лицо, которого не знаю. Верь

не верь. Часы стоят. Глотка не будет.
Стакан пуст. Но пустота — полна.
И в ней, как в омуте, ничто не судит
меня за то, что я пил до дна.


ФИНАЛ


Там, где кончается стекло,
начинается — не знаю что.
Колокол, лишённый языка,
звонит в колодце, где нет воды.

Кто-то уходит по лестнице вверх,
которая ведёт вниз.
Кто-то несёт свечу
в сторону, где светло от самой тьмы.

Не «быть» и не «не быть» —
а был ли? Не ответ — а след
ответа, стёртый тем, кто шёл
по снегу, которого не было.

Таверна пуста. В ней стоит
стол, и на нём — стакан,
и в стакане — не вино,
а то, что вино отражало:

лицо. Не его. Ничьё.
Лицо, обращённое внутрь,
как раковина, где шумит
не море — а память о нём.

И дверь, что была в стене,
теперь — стена в двери.
И тот, кто вошёл, — не вошёл.
И тот, кто ушёл, — не ушёл.

Только свеча, догорая,
шепчет, как шепчут тому,
кого уже нет в комнате:
«Тише. Это ещё не конец.

Это — то, что бывает после.»