С. Поганкин. глава 72. Невеста для Ивана
Её выбор пал на Настасью, дочь Евсея Кожевникова, одного из самых уважаемых мастеров кожевенного дела на Полонище. Это была не «золотая» купеческая династия, но семья с твёрдой репутацией и достатком. Отец Настасьи не торговал в Гостином дворе, но его кожи расходились по всей Псковской земле и уходили в Новгород. Для Поганкиных такой союз был выгоден: они получали надёжного поставщика качественного товара и родство с уважаемым ремесленным миром.
Настасье было 19 лет — по меркам семнадцатого века она уже считалась «в возрасте», но именно это и устраивало Сергея Ивановича. Он помнил, как тяжело пришлось юной Анне с первым ребёнком, и не хотел повторения.
Она не была писаной красавицей, но ладной и приятной. Румяная, статная, с крепкими руками, привыкшими к работе (она помогала отцу разбираться в выделке кож). Глаза — серые, спокойные, с хитринкой.
В отличие от мягкого Ивана, Настасья была бойкой и расчётливой. Она не лезла за словом в карман, умела торговаться и знала цену деньгам. Феврония, увидев её в церкви, сразу отметила: «Эта не растеряется. И мужа удержит, и дом в порядке содержать сможет».
Отец давал за ней хорошее приданое — деньгами, сундуками с добром и, главное, правом на часть доходов с кожевенной мастерской. Это был весомый вклад в будущее семьи Ивана.
Смотрины устроили в доме Поганкиных, но не в парадной горнице, а в «работной» — чтобы Настасья могла показать себя. Феврония нарочно рассыпала на полу лоскутки и поставила в углу прялку.
Настасья не оплошала. Она быстро и ловко подобрала лоскуты, а потом, заметив, что Ивана смущает её бойкость, тихо и спокойно сказала: «Ты, Иван Сергеевич, не гляди, что я такова. Я дело знаю. А характер — так это в хозяйстве только на пользу. Кто ж ещё за порядком уследит?»
Иван, который всю жизнь был в тени энергичного Якима и строгого отца, смотрел на неё с удивлением и растущим уважением. Она не казалась ему ни испуганной, ни заискивающей, как другие невесты. Она была равной.
Этот выбор был одобрен всеми!
Сергей Иванович видел в Настасье здоровую жену, которая родит ему внуков, и расчётливую хозяйку, которая не разорит дом.
Феврония находила в ней помощницу и союзницу, женщину, с которой можно было вести дела, не опасаясь, что она всё разболтает.
Иван получал не просто жену, а партнёра, который мог бы поддержать его в торговых делах, где ему не хватало отцовской хватки.
А пока Иван и Настасья могли бы приглядываться друг к другу — она бывала в доме Поганкиных под предлогом помощи Февронии по хозяйству.
Ивану, когда-то тихому, маменькиному мальчику, эта девушка с каждым разом нравилась всё больше и больше. С ней он легко находил общий язык. Хотя ранее с женщинами общался лишь по просьбе родителей — домашние мамки и няньки были не в счёт.
Феврония не держала в доме молодых помощниц. Она помнила разговор своей сестры, когда в их доме появилась молодая нянька. И молодой муж сестры стал на неё странно поглядывать. Феврония помнила совет сестры очень хорошо! И делить своего мужа ни с кем не собиралась. Хотя за их совместную жизнь она ни разу не заметила за своим Сергеем взглядов на чужих девиц. Это её так радовало! Мужа она обожала!
А Иван… Иван сначала робел. С Настасьей он чувствовал себя неловко — не знал, куда деть руки, о чём говорить. Она была другая. Не такая, как мать или Анна, — те всегда мягкие, ласковые, всё понимают. Настасья же смотрела прямо, говорила твёрдо, и в глазах у неё плясали бесенята. Ивана это и пугало, и тянуло.
Поначалу они разговаривали о деле. Она расспрашивала про торговлю, про то, какие кожи лучше идут в Новгород, какие — в Москву. Иван, когда речь заходила о деле, оживлялся — тут он чувствовал себя увереннее. А Настасья слушала внимательно, кивала, задавала вопросы такие, что он и сам порой не сразу находил ответ.
— Ты, Иван Сергеевич, — сказала она однажды, — не гляди, что я девка. Я в кожевенном деле с малых лет. Отец меня и в яму сажал, и закупорку проверять заставлял. Так что коли что по этой части — спрашивай. Не хуже иного мужика разбираюсь.
Иван смотрел на неё и думал: вот бы с такой рядом и дело вести, и жизнь строить. Она не то что другие — не вздыхает, не краснеет, не прячет глаза. С ней легко. С ней — как с Якимом, только… по-другому. Теплее, что ли.
Феврония это видела. Видела, как сын её, обычно тихий и незаметный, вдруг выпрямляется, когда Настасья входит в дом. Как голос его становится громче, как он начинает рассказывать что-то, чего раньше и не сказал бы. И она улыбалась про себя: слава Богу. Не зря она эту девку в церкви заприметила. Не зря про неё выспросила всё — до седьмого колена.
—Вот скоро палаты закончим и поженим молодых! Так и порешили.
До свадьбы недолго осталось! Молодые потерпят, — улыбнулся про себя однажды Сергей Иванович, глядя, как Феврония хлопочет у печи.
А Феврония, будто прочитав его мысли, обернулась и добавила вслух:
— Налюбятся скоро уже! — и тоже улыбнулась.
Она подошла к мужу, присела рядом на лавку, вытерла руки о передник. В горнице было тепло, пахло хлебом и травами, и за окном уже смеркалось — зимний день короток.
— Ты, Сергей Иванович, не гляди, что я так говорю, — проговорила она тихо, и в голосе её была та самая нежность, которую она берегла для мужа, для детей, для всей своей семьи. — Я рада. Настасья — девка добрая. Иванушке с ней хорошо будет. Он у меня тихий, ласковый… — она вздохнула, — а она бойкая. Уравновесят друг друга.
Сергей Иванович молчал, глядя на огонь в печи. Он знал: Феврония сейчас скажет то, что думает, но не всегда говорит вслух.
— Мой ласковый мальчик… — продолжила она, и голос её дрогнул. — Сколько лет я его жалела. Он ведь у меня особенный. Не то что Яким — тот весь в тебя, в делах, в разъездах. А Иванушка — он дома любит. С матерью, с семьёй. Ему бы тихую жизнь, да чтобы рядом кто-то был. — Она помолчала. — А теперь его другая жалеть будет. Настасья. Ей я его и препоручаю.
Сергей Иванович повернулся к жене, взял её руку — большую, тёплую, привыкшую к работе.
— Ты, Феврония, — сказал он тихо, — мать добрая. И сына вырастила добрым. Он не пропадёт. И Настасья его не обидит. Я видел, как она на него смотрит. Не на наследство твоё смотрит, не на палаты. На него самого.
Феврония кивнула и улыбнулась — уже спокойнее, светлее.
— Знаю, Сергей. Знаю. Потому и выбрала её. Не по деньгам выбрала, не по роду. По сердцу выбрала — для сына своего. Пусть живут. Пусть любятся. И внуков нам растят.
Она встала, вернулась к печи, вытащила противень с румяными пирогами. А Сергей Иванович ещё долго сидел на лавке, глядя на огонь, и думал о том, что вот она — жизнь. Дети растут, женятся, уходят из дома. И это правильно. Это хорошо. И если Бог даст, через год-другой в этих палатах уже другие дети будут бегать — внуки. Много внуков.
Он перекрестился и пошёл к столу. Ужин ждал.
Свидетельство о публикации №126102706550