С. Поганкин. глава 72. Невеста для Ивана

Для Сергея Ивановича и Февронии брак Ивана — это в первую очередь союз капиталов и продолжение рода. Феврония, уже присмотревшая девушку в церкви, не стала бы искать знатную или очень молодую. Ей нужна была «баба для рожания» — здоровая, работящая, из крепкой семьи, но не настолько богатой, чтобы Поганкины выглядели просителями.

Её выбор пал на Настасью, дочь Евсея Кожевникова, одного из самых уважаемых мастеров кожевенного дела на Полонище. Это была не «золотая» купеческая династия, но семья с твёрдой репутацией и достатком. Отец Настасьи не торговал в Гостином дворе, но его кожи расходились по всей Псковской земле и уходили в Новгород. Для Поганкиных такой союз был выгоден: они получали надёжного поставщика качественного товара и родство с уважаемым ремесленным миром.

Настасье было 19 лет — по меркам семнадцатого века она уже считалась «в возрасте», но именно это и устраивало Сергея Ивановича. Он помнил, как тяжело пришлось юной Анне с первым ребёнком, и не хотел повторения.

Она не была писаной красавицей, но ладной и приятной. Румяная, статная, с крепкими руками, привыкшими к работе (она помогала отцу разбираться в выделке кож). Глаза — серые, спокойные, с хитринкой.

 В отличие от мягкого Ивана, Настасья была бойкой и расчётливой. Она не лезла за словом в карман, умела торговаться и знала цену деньгам. Феврония, увидев её в церкви, сразу отметила: «Эта не растеряется. И мужа удержит, и дом в порядке содержать сможет».

Отец давал за ней хорошее приданое — деньгами, сундуками с добром и, главное, правом на часть доходов с кожевенной мастерской. Это был весомый вклад в будущее семьи Ивана.

Смотрины устроили в доме Поганкиных, но не в парадной горнице, а в «работной» — чтобы Настасья могла показать себя. Феврония нарочно рассыпала на полу лоскутки и поставила в углу прялку.

Настасья не оплошала. Она быстро и ловко подобрала лоскуты, а потом, заметив, что Ивана смущает её бойкость, тихо и спокойно сказала: «Ты, Иван Сергеевич, не гляди, что я такова. Я дело знаю. А характер — так это в хозяйстве только на пользу. Кто ж ещё за порядком уследит?»

Иван, который всю жизнь был в тени энергичного Якима и строгого отца, смотрел на неё с удивлением и растущим уважением. Она не казалась ему ни испуганной, ни заискивающей, как другие невесты. Она была равной.

Этот выбор был одобрен всеми!

 Сергей Иванович видел в Настасье здоровую жену, которая родит ему внуков, и расчётливую хозяйку, которая не разорит дом.

Феврония находила в ней помощницу и союзницу, женщину, с которой можно было вести дела, не опасаясь, что она всё разболтает.

Иван получал не просто жену, а партнёра, который мог бы поддержать его в торговых делах, где ему не хватало отцовской хватки.

А пока Иван и Настасья могли бы приглядываться друг к другу — она бывала в доме Поганкиных под предлогом помощи Февронии по хозяйству.

Ивану, когда-то тихому, маменькиному мальчику, эта девушка с каждым разом нравилась всё больше и больше. С ней он легко находил общий язык. Хотя ранее с женщинами общался лишь по просьбе родителей — домашние мамки и няньки были не в счёт.

Феврония не держала в доме молодых помощниц. Она помнила разговор своей сестры, когда в их доме появилась молодая нянька. И молодой муж сестры стал на неё странно поглядывать. Феврония помнила совет сестры очень хорошо! И делить своего мужа ни с кем не собиралась. Хотя за их совместную жизнь она ни разу не заметила за своим Сергеем взглядов на чужих девиц. Это её так радовало! Мужа она обожала!

А Иван… Иван сначала робел. С Настасьей он чувствовал себя неловко — не знал, куда деть руки, о чём говорить. Она была другая. Не такая, как мать или Анна, — те всегда мягкие, ласковые, всё понимают. Настасья же смотрела прямо, говорила твёрдо, и в глазах у неё плясали бесенята. Ивана это и пугало, и тянуло.

Поначалу они разговаривали о деле. Она расспрашивала про торговлю, про то, какие кожи лучше идут в Новгород, какие — в Москву. Иван, когда речь заходила о деле, оживлялся — тут он чувствовал себя увереннее. А Настасья слушала внимательно, кивала, задавала вопросы такие, что он и сам порой не сразу находил ответ.

— Ты, Иван Сергеевич, — сказала она однажды, — не гляди, что я девка. Я в кожевенном деле с малых лет. Отец меня и в яму сажал, и закупорку проверять заставлял. Так что коли что по этой части — спрашивай. Не хуже иного мужика разбираюсь.

Иван смотрел на неё и думал: вот бы с такой рядом и дело вести, и жизнь строить. Она не то что другие — не вздыхает, не краснеет, не прячет глаза. С ней легко. С ней — как с Якимом, только… по-другому. Теплее, что ли.

Феврония это видела. Видела, как сын её, обычно тихий и незаметный, вдруг выпрямляется, когда Настасья входит в дом. Как голос его становится громче, как он начинает рассказывать что-то, чего раньше и не сказал бы. И она улыбалась про себя: слава Богу. Не зря она эту девку в церкви заприметила. Не зря про неё выспросила всё — до седьмого колена.



—Вот скоро палаты закончим и поженим молодых!  Так и порешили.

До свадьбы недолго осталось! Молодые потерпят, — улыбнулся про себя однажды  Сергей Иванович, глядя, как Феврония хлопочет у печи.

А Феврония, будто прочитав его мысли, обернулась и добавила вслух:

— Налюбятся скоро уже! — и тоже улыбнулась.

Она подошла к мужу, присела рядом на лавку, вытерла руки о передник. В горнице было тепло, пахло хлебом и травами, и за окном уже смеркалось — зимний день короток.

— Ты, Сергей Иванович, не гляди, что я так говорю, — проговорила она тихо, и в голосе её была та самая нежность, которую она берегла для мужа, для детей, для всей своей семьи. — Я рада. Настасья — девка добрая. Иванушке с ней хорошо будет. Он у меня тихий, ласковый… — она вздохнула, — а она бойкая. Уравновесят друг друга.

Сергей Иванович молчал, глядя на огонь в печи. Он знал: Феврония сейчас скажет то, что думает, но не всегда говорит вслух.

— Мой ласковый мальчик… — продолжила она, и голос её дрогнул. — Сколько лет я его жалела. Он ведь у меня особенный. Не то что Яким — тот весь в тебя, в делах, в разъездах. А Иванушка — он дома любит. С матерью, с семьёй. Ему бы тихую жизнь, да чтобы рядом кто-то был. — Она помолчала. — А теперь его другая жалеть будет. Настасья. Ей я его и препоручаю.

Сергей Иванович повернулся к жене, взял её руку — большую, тёплую, привыкшую к работе.

— Ты, Феврония, — сказал он тихо, — мать добрая. И сына вырастила добрым. Он не пропадёт. И Настасья его не обидит. Я видел, как она на него смотрит. Не на наследство твоё смотрит, не на палаты. На него самого.

Феврония кивнула и улыбнулась — уже спокойнее, светлее.

— Знаю, Сергей. Знаю. Потому и выбрала её. Не по деньгам выбрала, не по роду. По сердцу выбрала — для сына своего. Пусть живут. Пусть любятся. И внуков нам растят.

Она встала, вернулась к печи, вытащила противень с румяными пирогами. А Сергей Иванович ещё долго сидел на лавке, глядя на огонь, и думал о том, что вот она — жизнь. Дети растут, женятся, уходят из дома. И это правильно. Это хорошо. И если Бог даст, через год-другой в этих палатах уже другие дети будут бегать — внуки. Много внуков.

Он перекрестился и пошёл к столу. Ужин ждал.


Рецензии