Отчуждение

Попытка описания чужого пейзажа —
по сути, взлом или мелкая кража.
Не ради наживы, а территории ради,
где время застыло в карминном замке —
в помаде, в завитках на затылке, в прожилках сухого лета...
Я вхожу в память, как входят без стука в буфеты,
где за пыльным стеклом, между чашек со сколотым краем,
происходит всё то, что мы путаем с адом и раем.
Там, внутри, за зрачком, открывается плоскость иного масштаба,
где в углу у окна, словно в кубиках льда, замерзает объёмная баба —
то ли Ева, то ли Лилит, не признавшая швейного дела,
свой пожизненный срок, за стеклом, до звонка,
в ожиданье любви отсидела.
Ты не знаешь сама, отчего среди ночи проснёшься, заплакав,
почему из цветов выбираешь не букет из дежурных роз,
а ландшафт из кровавых маков.
То воскреснет Троянская, вдруг, в тебе,
которую в девятнадцать внутри задушила.
Ибо вещь, оставаясь вещью, кричит о том, как она красоте служила.
Этот взгляд изменяет оптику. Кожа становится сушей,
по которой я бреду, как геолог, исследуя сушь твою,
слушая архетипы, звенящие в р;брах,
как мелочь в кармане курильщика.
Там, под слоем румян, открывается бездна
для пристального могильщика
или зодчего.
Я заменяю твое «я» на своё притяжательное местоимение,
чтобы вычленить из тебя «никем не замеченного гения»,
что ведёт снова к зеркалу. Становясь твоим страхом и фобией,
я пишу этот стих — не портрет твой, но точную копию
бессознательной тьмы.
То,  в чём женщина вряд ли признается,
если ей, кроме зеркала, ничего уже
не останется.