Семёныч. Цыганочка

        От автора

    Свадьба — красивое слово! Но какое противоречивое и неоднозначное понятие оно означает: для жениха и невесты — это счастье; для свидетелей (дружка' и дру'жки) — пусть небольшую, но ответственность; для приглашённых гостей — финансовые затраты и вечный вопрос — что надеть; для родителей брачующихся — заботы, смекалку в решении навалившихся проблем, несколько бессонных ночей перед мероприятием и головную боль с переживанием — а хватит ли спиртного и закуски.
   
     Любая свадьба в те времена начиналась с постройки шалаша.
Это такая конструкция из деревянных стоек, поперечин, балок и угловых раскосов, обтянутая бризентовыми пологами. Причём строился такой шалаш как в доме жениха, так и в доме невесты. Вернее, конечно, — во дворе или за двором, но говорилось «в доме». Практически гулялись две свадьбы: в доме жениха — приглашённые с его стороны, а в доме невесты — с её. К утру пятницы шалаш должен был быть готов. Следующая забота — столы и лавки. В каждом деревенском подворье был, как минимум, один стол три–четыре метра длиной и такая же лавка, вот их-то и собирали по соседям организаторы подобных мероприятий. Пока мужчины занимались вышеперечисленными проблемами, в это время женщины готовили яства для предстоящего застолья. А работа эта была немалая — с каждой стороны было от пятидесяти до ста пятидесяти приглашённых человек. Если к этому добавить, что гулялась свадьба три дня, то объём такого женского труда становится понятен.

     Наконец долгожданная суббота. К девяти часам утра гости начинали собираться, каждый к своим домам, с расчётом, чтоб к десяти были все в сборе. Обычно в это время начинался выкуп невесты: кортеж жениха из нескольких машин (бывало так, что молодые жили на одной улице, тогда пешком) сигналя подъезжал к дому невесты. Первыми шли сваты, за ними — родители, дружок и гости в количестве до двадцати человек, замыкал это шествие жених.
У калитки их встречали сваты со стороны невесты; начинался торг с шутками, прибаутками и специально приготовленными «приколами».

   Да, забыл сказать, всё это происходило под залихватский аккомпанемент баяна или гармони.
    «Продав» невесту, её родители приглашали гостей к столу. Звучали первые тосты за молодых, первое «Горько!» и первые «дары»: гости по очереди поднимались, сват со свахой приподносили им рюмки, те говорили тост, объявляли, что и сколько они дарят, и со словами «Горько, но пусть жизнь будет сладкая» выпивали, передавая пустые рюмки свахе, а та шла к следующим.
    К двенадцати часам дня свадебная процессия прибывала к зданию ЗАГСа, сюда же подходили и все приглашённые гости с двух сторон. Два баяниста не давали людям скучать; ну и, естественно, сваты с горячительными напитками и закуской.
После свершившегося чуда — создания новой семьи — молодые отправлялись в дом жениха, где продолжалось гуляние и дары с его стороны, а гости разъезжались по разным шалашам — кто куда был приглашён.
   
     Самым интересным был второй день. Молодые супруги отправлялись в дом невесты, а в доме жениха за стол новобрачных усаживались ряженые — жених в исполнении женщины и невеста в исполнении крепкого мощного мужика с усами и белой фатой, сшитой из тюлевой занавески. Часть самых весёлых и активных гостей наряжалась, куда же без них, в цыган — в разноцветных юбках и шелковых цветастых рубахах.
     Вот эти самые цыгане и ходили от шалаша к шалашу с песнями и плясками, объединяя компании, воруя друг у друга со столов водку и закуски.
Третий день начинался с «кур»: утром ряженые цыгане объезжали всех гулявших на свадьбе и с каждого подворья брали курицу или утку, из которых готовилась лапша на вечер.
Гости к столу собирались после работы, часам к восемнадцати.
    Дальше всё как обычно: закуски, баян, танцы. А молодожены были уже наравне с остальными приглашёнными гостями, ничем не выделяясь...

        Семёныч

   В это воскресенье солнце, в отличие от вчерашнего субботнего пасмурного дня, заявило о себе яркими теплыми лучами с самого утра. Семёныч сидел у порога на маленькой табуретке и до блеска полировал кирзовые сапоги ваксой; она не так блестела, как гуталин, но он почему-то предпочитал именно ваксу.

— Марусь, галифе готовы?

— Готовы.

— А рубашка?

— И рубашка! — Маруся как раз догладила воротник и выключила утюг.

— Марусь, а сколько времени?

— Ещё рано. Семь часов.

    «Действительно, рано», — подумал Семёныч, не оставляя своего занятия. Когда сапоги стали отражать солнечный свет, удовлетворённый такой работой, Семёныч взялся за другую пару.
Сегодня был второй день свадьбы у соседей, живших через четыре двора от дома Семёныча. Сбор к десяти. В половину десятого калитка распахнулась, и одетый с иголочки Семёныч вышел на улицу под ручку со вторым таким же казаком в галифе, сапогах и военном кителе. На голове у обоих — фуражки-сталинки. Но в отличие от чисто выбритого Семёныча у второго казака краской для ресниц были нарисованы чёрные усы.

— Марусь, я же говорил, что нужно было раньше идти. Смотри, там уже выпивают.

— У тебя одна водка на уме! — возмутился голосом Маруси второй кавалер...

    События развивались так, как им и было положено на второй день гуляний. Семёныч выпивал, но знал меру. Чувство ответственности у него всё-таки было.
Сентябрьское солнце уже подошло к краю поля за селом и собиралось отправиться на покой за горизонт. Из шалаша разливались по округе аккорды кадрили.

— Глянь, глянь на Семёныча, — толкнул свою жену сосед Женя, — вот где танцор от бога!

   И действительно, казалось, что Семёныч и не танцует вовсе, он просто идёт под ручку с партнершей — тридцатилетней Галиной, но оторвать взгляд от него было невозможно: настолько гармонично, несмотря на свои семьдесят, он двигался. Дождавшись, когда почти все гости вышли в круг, Семёныч отпустил руку Галины и, продолжая танцевать, подошёл к баянисту, нагнувшись к его уху, стал что-то говорить. Музыка оборвалась на полутакте.

— Эй, чё за дела? — возмутился подвыпивший мужик, который только пригласил даму и не успел вступить в танец.

— Тихо! Смотри, по-моему, Семёныч сейчас будет танцевать, — одернул мужика Женя.

   Народ тоже, догадываясь, почему Семёныч остановил музыку, разошелся в стороны, образовав круг.
   Первые аккорды цыганочки разорвали воцарившуюся вдруг тишину. Семёныч вскинул руки и медленно с приплясом вышел из-за баяниста. Выход — один из самых важных колен этого танца — давался Семёнычу с таким изяществом, что знающие, как танцует Семёныч, люди просто любовались, а кто видел это действо в первый раз — смотрели, открыв рты.
   Два следующих колена тоже были вступительными, но уже довольно ритмичными и с элементами пляски. Зрители, захваченные музыкой и заворожённые Семёнычем, начали прихлопывать в такт. Одна из женщин, не выдержав, выскочила в круг. Семёныч отвлекся на неё и, выдав пару смешных, но сложных движений, под руку выпроводил «мадам» из круга.

— Чего это он? — спросила слегка обидевшаяся женщина.

— Семёныч не любит, когда кто-то вклинивается в его танец, просто смотрите, он танцует один, — пояснила одна из гостей.

   Пятое и шестое колено были очень энергичными, казалось, баянист не успевает за ногами танцора. И в этот момент один из гостей нечаянно толкнул музыканта под правую руку, музыка оборвалась, Семёныч, мгновенно оценив ситуацию, остановился, вскинул руку с сжатым кулаком и торчащим вверх указательным пальцем и медленно стал делать «ковырялочку», опуская руку и пальцем показывая то на носок сапога, то на пятку. Народ прыснул от смеха, а баянист успел перестроиться и поймать такт. Семёныч бил чечетку так, что пыль стала подниматься из-под каблуков, и стоявшие рядом женщины в светлых платьях забеспокоились об их чистоте. Семёныч тоже это быстро понял, он в очередной раз раскинул руки и дальше стал танцевать так мягко, что больше ни одна пылинка не поднялась в воздух. Наконец все восемнадцать колен были исполнены. Семёныч дал знак баянисту, тот сыграл завершающую коду, а танцор подпрыгнул и, разведя руки в стороны, приземлился на одно колено. Зрители, громко крича «браво!» и «молодец!», хлопали.
Семёныч встал, поклонился и вышел из шалаша на свежий воздух. Он оперся рукой о стол, стоявший на улице, опустил голову и замер.

— Семёныч, ты в порядке? — подбежал к нему, вышедший покурить сват.

— Да, нормально, помоги дойти до лавочки.

И только тут сват понял, что Семёныч не может больше и шагу сделать самостоятельно.

— Не те уже ноги! Не те, — жаловался Семёныч, опираясь на помощника...

— И это Семёнычу семьдесят! А представляешь, каким танцором он был в молодости! — говорил Женя своей супруге. — Мы с пацанами специально бегали на свадьбы смотреть, как он пляшет. Все хотели научиться так же, но движениям научиться можно, а вот этой харизме, присущей только ему, — нет.

   Через двадцать минут Семёныч присоединился к остальным гостям. Уже ничто не выдавало его усталости. Но несмотря на восхищение в глазах окружающих, в глазах самого Семёныча читалась грусть.

— Ты чего, Семёныч? — обращались к нему соседи.

   Но он только качал головой, а мысли крутились вокруг одного: «Вот и прошла моя молодость, пролетела зрелость, и, похоже, подходит к концу старость. Ну ничего! Голова ещё помнит, ноги болят, но пляшут, руки устают, но делают. Ещё поживём! Ещё побалагурим! Ещё потанцуем!»